День 15. Кроссовер. Авторский фик "A perfect circle"

Демоны

Название: A perfect circle
Автор: Демоны
Бета: Демоны
Фэндом: кроссовер Supernatural/мир игры "Сайлент Хилл"
Пейринг: Дин/Сэм, Дин/ожп, упоминается Сэм/Руби
Рейтинг: NC-17
Жанр: мистика, драма
Предупреждения:

1. Кроссовер фактический. Нет переплетений сюжетных линий и спецификаций. Описанная локация имеет весьма посредственное отношение к оригинальному миру "Сайлент Хилла".
2. Гет, оригинальные персонажи, разговаривающие оригинальные персонажи.
3. АУ после 4.01, Lasarus Rising. Дин возвращается из ада, как, неизвестно. Ни ангелов, ни апокалипсиса.
4. Смутные религиозные реалии.
5. Рейтинг проставлен из-за большого количества сюрреалистических включений и графики. Для сравнения: слово «кровь» встречается около 150 раз, слово «член» – 10.

Дисклеймер: Бог покинул здание, так что теперь все наше. И мы сделали это ради лулзов.

Пролог.

Нью-Хэмпшир, две тысячи восьмой год.

- Сейчас ей оторвут голову и бросят в зал.
- Тебя все еще интересуют подобные вещи?
- Все потому, что я – не ты.
- Никогда не думал, что на нашей работе и в твоём возрасте ещё сохраняется интерес к оторванным головам.
- Только если это голова молодой блондинки. Брось, Саманта, нам никогда так не везло. Копаться с утра до ночи в костях чьего-то дедушки – это всегда и всюду, конечно, у этого дедушки никогда не бывает хороших сисек. Индустрия хоррор-террора такой же символ страны, как и твоё имя, как и грузовики, как и попкорн, как и доброжелательный и любопытный Иисус, которому всегда есть дело до того, оплатил ты свой штраф за парковку или нет.
- Я всегда считал символом страны либерализм и демократию.
- Это потому что ты лицемер. В следующий раз пойдем на твоего тезку, а потом на мелодраму, и ты сможешь вдоволь поплакать, уткнувшись лицом мне в колени. Я поглажу тебя по голове, и все станет на свои места.
- Канал Дискавери все выходные.
- Вынужден капитулировать перед твоим беспощадным натиском.
- Если ты не заткнешься, я не смогу уснуть, а это значит, что всю дорогу обратно мы будем слушать тот сопливый альбом Рамонс1, который ты ненавидишь даже больше, чем Элвиса.
Сэм долго возится в неглубоком кресле кинотеатра, он снял ботинки и не знает, как согнуть не помещающиеся в узкий проход между рядами ноги.
Он поворачивается на бок и накрывает голову курткой.
Уверенный, что Сэм спит, Дин вытирает испачканные в крошках попкорна и соли руки о его волосы.
Начало апреля, Нью-Хэмпширские дороги залиты водой, Дин не может спать после ада, Сэм лжёт.

0.

1.

Он не был в восторге, о, как он не был в восторге.
Его брат мёртв четыре месяца или сорок лет, и за этот промежуток на земле, меряя её один, он успел больше, чем за всё время своего существования спиной к прикрывающему его телу Дина.
«Некоторые вещи хороши так, как они есть», – сказала когда-то Руби, наблюдая за тем, как он осторожно слизывает кровь с её пальца.
Если бы и существовали такие люди, которые не могли быть довольны никогда, собирая в себе всю ярость, от тёплой, густой, молодой, до застарелой, ломкой и стылой, он был бы один из этих людей. Сэм Винчестер мог многое сказать миру, отцу и Дину, конечно.
С тех пор, как его собственная жизнь истлела на потолке, а её нежный пепел забил ему горло, когда сыпался на него, застывшего перед огнём – он сгорел бы, если бы не старший брат, который мог приходить вовремя и нет – многое изменилось. Сэм считает, что каждая миля во времени приближает его к чему-то, что захлопнет над ним крышку, так или иначе. Изгибающиеся горизонты перестают казаться далёкими, нет ничего, что могло бы принадлежать ему, он вязнет в именах и происшествиях: люди, которых он знал, места, в которых он был сам или посредством дневника отца, пять лет назад, семь, десять. На ярмарке в Мидлбери, за Зелёными горами («Эти горы такие же зелёные, как мои штаны» – говорит Дин), падает колесо обозрения, и тридцать шесть человек умирают за единственный раз, потому что винтовой шуруп упал в коробку с попкорном. Монтировавший колесо рабочий пахнет яичным коктейлем и бренди, он пожимает плечами, а из его кармана выглядывает гаечный ключ и помятая бумажная жопа модели из не слишком глянцевого журнала.
Про шуруп Сэм узнает через неделю из газеты «Пламенный вестник Нью-Хэмпшира», которая пестреет огромными заголовками. Первые полосы украшены интервью очевидцев и двумя повторяющимися, нечёткими фотографиями. На них покачнувшаяся чёрно-белая ватрушка подпирает нечёткое облако, постепенно сужая угол между собой и землёй.
Сэм был там вместе с Дином, они выспрашивали про ярмарочное пугало, которое казалось подозрительным справа, но более чем обычным слева и звенело монетами и бубенцами на жёлто-зелёном колпаке.
Шум от упавшего колеса смолкает, так и не прогремев, он замечает, как выныривает из-за людских спин Дин, ловко и устремлено. Его не успевает зацепить ни падающая на колени женщина, воплем напоминающая небу о своем семилетнем сыне, ни упругое, сильное тело толпы, двинувшейся подобно волне, сначала от колеса, а затем к нему.
- Сэм! – беззвучно говорит Дин, оттаскивая его в сторону, похлопывая по плечу и встряхивая, словно на весу проверяя на наличие лишних или недостающих деталей.
Пыль расходится, всё, наконец, приходит в движение, и цельный, грохочущий звук врывается ему в уши, он впитывает его вместе с воздухом. Локоть Дина упирается ему в бок, он упирается спиной в полосатый бок палатки.
- Со мной все хорошо, – хочет сказать Сэм.
Но тут мимо проносят отдельно пожилого мужчину и его голову.

2.

- Хочешь поговорить об этом? – спрашивает Дин.
Пугало оказалось обычным пугалом, но они сожгли его перед покосившимися воротами на тот случай, если оно всё же решит пройтись и собрать то, что осталось от колеса. Ярмарка спешно свернулась, колокольцы больше не звенят, не видно флагов на карусели с залитыми поталью белыми единорогами.
- Сколько жертв?
- Сорок шесть. Парень в магазине сказал, что надеется, что там была его тетка.
- А сколько детей?
- Почему ты спрашиваешь?
- О детях часто говорят отдельно, как будто они другая раса. И о них говорят с настоящим ужасом.
- Дети и есть другая раса, до тех пор, пока они не поступили в колледж или не начали пихать руки себе в штаны. До тех пор они свободны от жизни, им не страшно. Вот почему взрослые сами их боятся.
- Когда ты нервничаешь, твоя речь становится действительно похожей на речь.
Сэм лежит спиной к Дину, и расстояние между ними заполняет темнота, навязчивый страх и регулируемый кондиционером воздух. Сэм говорит с ним и держит глаза закрытыми, как часто делал раньше. Когда он был младше, и никто не смотрел на него. Одно время он даже думал, что может видеть на слух, это синестезия или что-то вроде. Почти все предполагают наличие у себя чего-либо необычного в шестнадцать, чего-либо, что могло бы объяснить чрезмерную потливость и страх перед разного рода неизбежным. Ребенок ничем не примечательной семьи охотников (отец – бывший морской пехотинец) Сэм Винчестер («Да, сэр, мой отец охотник. Да, сэр, это мое эссе о Шекспире»), слишком обычный мальчик. В шестнадцать, когда каждый вытягивающийся в длину герой ищет на своем лице и в своих трусах любые признаки суперсилы, Сэм полагал себя синестетиком, натыкаясь на школьные шкафы и учителей. Следует понять его верно, он никогда не хотел ничего сильнее своей нормальности, смешившей его брата до колик, настолько абсурдной, что она сама по себе выделяла его среди остальных, помечала, и это пятно было ярким. («Как ты сможешь снимать девчонок, если не будешь рассказывать им о том, как угондошил призрака Лувра. – Я расскажу о самом Лувре. – Сэмми, это никого не волнует, пока его не взорвали»).
Эта позиция злила Сэма и злит сейчас, его в прошлом синестезическая голова против бессмысленного разрушения, ненаправленного насилия. Даже несмотря на то, что теперь он сам имеет немалые проблемы с контролем гнева.
- Тебе было страшно? – спрашивает Сэм, потому что иногда у него есть потребность спрашивать о простых вещах.
- Нет, – отзывается Дин и добавляет, немного помедлив, – может быть, мне и было страшно, но только потому, что под колесом мог стоять мой брат. Никто не должен бояться того, что не произошло, это плохо сказывается на репродуктивной функции организма. Спи.
Сэм не хочет спать.
Он оборачивается, но Дина здесь уже нет. Он в стране полуголых красоток, где гремят волшебные семидесятые, в которых его никогда не было, вертится колесо старого рок-н-ролла. Там же, неподалёку, четырнадцатилетний Сэм, который заглядывает ему в рот и станет заглядывать ещё ровно два месяца.
Он еще раз пересчитывает жертв упавшего в попкорн шурупа.
Скоро на это место принесут цветы и игрушки, зажгут свечи, и бог из коротких молитв будет летать над ним, пахнущий машинным маслом, карамелью и подгнивающими тыквами.
Он видит, как подрагивает во сне правое плечо Дина, простреленное несколько лет назад. Возможно, Дин, как и он сам, постоянно отказывается от чего-то.
Глядя на это, Сэм засыпает.

3.

Через несколько месяцев Дин вскользь упоминает «покатившееся колесо Нью-Хэмпшира» и хлопает застывшего Сэма по плечу, напоминая о возможных делах в Долине Смерти, индустриальном северо-западе и низинах Аризоны.
- Что ты выберешь, Сэмми: несвязанные и хаотичные исчезновения, оборвавшийся мост, девочку, на чьем заднем дворе нашли голову матери или тихого маньяка в Детройте? Маньяк умер в пятьдесят втором, но полиция сообщила, что два последних убийства сделаны либо им самим, либо идеальным подражателем.
- Если там и вправду подражатель, то, что мы будем с ним делать?
- Если там и вправду подражатель, то мы его не найдем, Дана. От ФБР у нас только удостоверения, при всем моем уважении к твоим дедуктивным способностям.
Они отправляются в Детройт, потому как дело с головой матери на заднем дворе может подождать, мост, уже рухнувший, никуда не денется тоже, а дела с исчезновениями всегда раздражают Дина больше обычного из-за огромного массива бумажной работы. Долина Смерти, впрочем, это последнее место, где хотелось бы оказаться Сэму, плохо переносящему высокие температуры.
- Я – агент Саммерс, а это – мистер Грей, он криминалист, – сообщает Дин, и шериф округа смотрит на него недоверчиво. – О, бросьте, – обезоруживающе улыбается он, – никто не читал «Людей Икс»?
Помощники шерифа синхронно фыркают в кофе.
Сэм ненавидит «правило кофейного стакана». На каждом месте преступления находится кретин, держащий напротив него кофе, пока он узнает, что осталось от очередных Джонни и Мэри, неподвижно вытянувшихся под плотной чёрной плёнкой.
Маньяк оказывается настоящим маньяком-подражателем, о чем Сэм узнает слишком поздно, чтобы объяснить это кому-либо. Он не успевает еще и потому, что номера их значков уже выловлены дотошным шерифом из базы данных и признаны украденными.
Они наблюдают из машины за похоронами помощника шерифа Томпсона, чьи кишки были оставлены под дверью его жены, которой на похоронах, кажется, нет.
- Программа по защите свидетелей, – отзывается Дин, копаясь под сидением, – помогает авиакомпаниям держаться на плаву.
- Это было не наше дело, – Сэм выдыхает на окно.
Теперь в драматическом сюжете не хватает гроба, накрытого флагом. Остаются только одетые в чёрное люди, сидящие на складных стульях.
- Сейчас он скажет ей эту фразу из кино.
Человек в белых перчатках протягивает пожилой женщине уже сложенный флаг.
- Этот флаг вручается от лица благодарной нации в качестве безграничной признательности за честную и верную службу, предоставленную тем, кого вы любили, – цитирует он. – Процедура.
- Я думаю о том, как часто человек в белых перчатках получает по морде или кто-то советует ему засунуть этот флаг туда, где солнце никогда не сияет.
- Это формальность.
- Это фарс, – соглашается Дин. – Почему у него не могло быть обычных похорон, где его жена могла бы размазывать могильную землю по лицу. Я всё ещё жалею, что не смог посмотреть на свои похороны.
- Там не было ничего, на что стоило смотреть.
- И всё же. Сэм, представь, если бы мне вручали твой флаг.
- Для этого я должен быть военным или полицейским, а мне будет крайне сложно это сделать, потому как я числюсь и в списке пропавших, и в списке «их разыскивает полиция штата».
- Что люди делают с ним? С флагом, – добавляет Дин.
- Не знаю, хранят в комоде и трогают чистыми руками по воскресениям?
- Что, совсем нельзя вешать его на стену?
- Дин.
- Протирать им окна, нарезать на тряпки?
- Дин.
- Я бы повязал его на шею, как символ гордости за мертвого младшего брата.
- Дин, к машине кто-то идет.
Они не заканчивают разговор о флаге ни тогда, ни после, но Сэм начинает думать, что Дина пугает естественная, настоящая смерть, и ее ритуалы, через которые проходят обычные люди.
Они снова вспоминают об этом, когда спорят о высшей мере наказания.
- С юридической точки зрения это не обосновано, – начинает Сэм.
- Моя маленькая либеральная Саманта.
- Смерть одного человека не вернет тех, из кого он сварил гамбоу. Система пытается доставить преступнику как можно больше страданий в тюрьме.
- В этом недостаточно ненависти.
- Тогда ты можешь предложить родственникам жертв помочиться на прах преступника после его смерти от естественных причин.
- Этот вариант кажется мне более интригующим.
Сэм смеется.
Случай с «головой матери» не оказывается случаем с головой.
Саломе, Аризона, встречает их дождем и фермерской неприязнью, в частности, из-за Дина, который снова сделал что-то не то, не там и не с той фермерской дочерью.
Алисия Кромли, находящаяся в психиатрической клинике, рассказывает о духе в белых перчатках, который поставил голову ее матери на отрез ткани, такой же, какую она мнет в руках. Из этой ткани миссис Кромли шила ей платья. С восьми и до восемнадцати лет. Алисия сообщает, что дух также оставил рядом с головой чашку, наполненную виски.
Дин выходит из клиники, и его лицо явно выражает жажду убийства, коронер же говорит о следах зубов дикого животного, предположительно, койота, на шее миссис Кромли, а соседи подтверждают сведения об отсутствии мисс Алисии в течение долгого времени.
- Почему бы каждому, чья пьяная мать умерла от сердечного приступа на заднем дворе, и её вес немного уменьшили койоты, не выдумать историю о призраках?
- Стыд принимает разные формы.
Они еще некоторое время колесят по Аризоне, Дин обыгрывает байкеров, а Сэм читает самоучитель по джиу-джитсу.
- Нет ничего лучше простого удара в челюсть, – хрипит Дин ему на ухо, приходя за полночь и потрясая очередной выигранной косухой с пламенным сердцем Дэвидсона на ней.
- Лучше снимай с них скальпы, – советует Сэм.
Когда выясняется, что в Долине Смерти, как и полагается, действительно ничего нет, мост не упал, а только просел в двух местах , и дело скорее в халатности строительной кампании, чем в чём-то, не принадлежащем миру живым и законопослушных людей. Сэм берётся за дела с исчезновениями, и Дин не одобряет этот выбор.
- Пока ты ищешь сбежавшую из дома беременную девку, многие честные налогоплательщики страдают от проблем проводкой и пожарной сигнализацией.
Сэм только отмахивается от него, перекладывая папки.
- Должно же их объединять хоть что-то, – через два дня говорит он мрачному Дину, которого только что подрезал голубой Седан.
В его голосе слышно отчаяние.
- Этот мудак думает, что если его заводское говно сошло с конвейера после девяностых, он король мира, – отвечает Дин. – И он из Огайо, – добавляет он с презрением. – У них есть общее, Сэмми, они пропали.
- Должно быть что-то ещё. Когда Бобби дал тебе эту папку?
- Вместе со всеми остальными, пару месяцев назад. Брось, Сэм, это не совсем то, что нам нужно.
Он показывает птичку проезжающему мимо дальнобойщику, играет «Когда я умру», за окном машины стелется туман, густеющий с каждым поворотом колес, Сэм, упорно перебиравший газетные вырезки, вскоре засыпает, так и не выпустив папку из рук.

4.

Он спорит с Дином, уже какой-то дальний календарный день, приближающий их к выходным, и всё раскладывает листки и выписки по разным углам кровати. Они уже основательно измяты, потому что Сэм спит на них, с подушки свешивается пёстрая лента факса, присланного ему из Делавэр по запросу на Саймона, иностранная фамилия, пропавшего в начале семидесятых.
- Ребята играли в клуб самоубийц? – предполагает Дин.
Он выучил полицейский отчет и ему скучно.
- Может быть, кто-то из них бог? Сэмми, помнишь, как вывернулось дело с богом в Догме?
- Может быть, их не было?
- Может быть, это папка с первоапрельскими шутками Бобби?
- Бермудский треугольник?
- Родители-каннибалы? «Люди под лестницей»2, Сэм, ты боялся этого фильма до синяков на моем предплечье. Сидел за спиной, как обезьяна, вцепившись своими маленькими пальцами в меня, в то время как кипяток лился на руки этой девчонки. Кстати, пришельцы, Сэмми. Когда мы найдем этих ребят, лет через пять, где-нибудь у подножия Тибета (ты к тому моменту обрастешь так, что тебя будет сложно отличить от яка), стоит не забыть взглянуть на их затылки – там может быть чип.
- О, заткнись, – отмахивается Сэм. – Что сказано на седьмой странице отчета?
- Никаких звонков или сообщений с требованием выкупа или предъявлением условий обмена. Так же следует исключить возможность террористического акта и похищения гражданских лиц с целью дискредитации правительства США в глазах граждан, ты знаешь, я съел твой завтрак и вчерашний обед тоже, так что, впрочем, всегда остается возможность серийного убийства.
- Это из отчета?
- Из отчета только об отсутствии угроз и предложений.
- Я нашел нечто общее.
- Что же? Одинаковые татуировки, общий прадед мясник, пребывание в концентрационных лагерях?
- Если тебе настолько нечем себя занять, мог бы пройтись и вернуться завтра.
- Никогда не брошу тебя один на один с бумагами. Еще немного и они сожрут тебя, займут комнату, и я уверен, они ещё более нудные.
- Я хотя бы не рисую на них маркером и не клею на стены.
- Это черта нации. К тому же только у тебя в детстве был спецкурс аппликации от Бобби, а я, может быть, все еще мечтаю о клее и звездочках из гофрированной бумаги.
Сэм сбрасывает на пол ровную стопку ксерокопий.
- Они были странными, – заключает он.
- О, Господи, – Дин заваливается на бок, изображая приступ удушья. – Мы прожили в отеле, где подают гнилой сыр на завтрак, почти неделю, и это все, что ты можешь сказать?
- Это сыр с плесенью, он полезен.
- С гнилью. Что значит, они были странными?
- Не такими, как все, – разводит руками Сэм. – Помнишь то золотое время, когда ты посещал старшую школу, парень без диплома? Там были странные детишки, могли быть.
- В очках с толстыми линзами?
- Не обязательно, Дин. Есть люди, которым тяжело находиться в обществе.
- Ты сел на жалостливого конька, слезь – ему тяжело. Значит, эти отбросы все-таки устроили клуб самоубийц.
- Разные штаты.
- Современные средства коммуникации, интернет.
- Двое в шестьдесят шестом, двое в семьдесят втором, и так вплоть до наших дней. Пара человек в одном штате, пара человек в другом. Ни очерёдности, ни ограниченности конкретным временным периодом.
- Всегда два человека?
- Нет, были одиночные исчезновения. В октябре девяносто седьмого в Монтане пропали пятеро. Жили в добровольной резервации.
- Добровольная резервация – отличное дело. Дай угадаю, один парень и его четыре сладкие жёнушки. По какому принципу ты вообще их объединил?
- По принципу бородатого человека в кепке.
- Хочешь сказать, – Дин поднимает с пола обложку папки, где вверху, карандашом, он точно знает, написано ровным, но не становящимся от этого разборчивым почерком Сэма: «1930 – 2008, около двухсот человек». – Что? Ты переел сыра, дорогой брат. Почему бы тебе не найти списки без вести пропавших, например, в Огайо, за этот период и не…
- Ты слишком часто упоминаешь Огайо. Это наводит меня на мысли.
- … не попробовать найти их всех, – спокойно заканчивает он.
Сэм молчит, перекладывая папки.
- Есть кое-что, но не хотелось бы делать преждевременные выводы. После того, как я взломал эту базу данных.
- Постарайся не слишком себя превозносить.
- «Молли Элизабет Танер, родилась в 1940 году, Уинона, Миссури, пропала в 1966, около местечка «Тихие Холмы», в Арканзасе». Теперь ты должен задать мне верный вопрос.
- Какой?
- Есть ли в Арканзасе место с подобным названием, Дин.
- Есть ли в Арканзасе место с подобным названием, Сэм?
- Нет. У меня не было времени изучить карты за каждый год, но…
- Господи, ты болен.
Дин ждет, когда у Сэма лопнет терпение, но тот только отвечает:
- На карте Арканзаса, датированной 1966 годом такого места нет, но на карте Техаса, датированной восьмидесятыми, оно располагается южнее реки Фрио, рядом с Сан-Антонио.
- Что это: резервация, национальный парк, заповедник? Дом престарелых?
- Дом престарелых?
- Звучит, как название дома престарелых.
- Возможно, это город.
- Что значит, возможно.
Сэм пожимает плечами.
- За промежуток хотя бы в пятнадцать лет можно проследить наличие «Тихих Холмов» как минимум в шести штатах. Иногда это река, иногда переезд. В рапорте о пропаже некого Саймона Берковица из Уинфилда, Луизиана, в том же шестьдесят шестом упоминается некий бар.
- Если бы эта Танер не делала такие глаза на фотографии, приложенной к её делу, была бы очень ничего. На вид, так у неё печёночная кома, – задумчиво произносит он.
- Дин, ты слушаешь меня?
- Да, я слушаю тебя. Саймон Берковиц, бар.
- Как он назывался, угадай.
- «Крученная сиська»?
- Шестьдесят шестой год, Тарантино еще ел тянучки.
- Тогда, не имею понятия.
- Аналогии – то, на что способен даже ты. Он назывался «Тихие холмы».
- Это смешно.
- Я так не считаю. Наконец, – Сэм бросает ему папку, – смотри внизу.
- Адам и Пол Сатерли, – начинает Дин, – рост, вес, школа, венерические заболевания – это можно пропустить.
- Внизу страницы, абзац выделен маркером.
- Надо же, спасительный маркер. Пропали в семьдесят втором в, Нью-Йоркском метро со станции «Тихие Холмы». Откуда эти точные сведения?
- Очевидцы. Поиски были длительными и, как ты можешь догадаться, подобной станции не существует. Что-то подсказывает мне, что её не существовало и раньше. Это наше дело.
- О, Господи, – бормочет Дин, садясь обратно, – что если это окажется второе безвременье и господство «Азии»?
- Они путешествуют, – торжествующе продолжает Сэм, не обращая внимания на его слова, – эти «холмы». Возможно, это временная петля или город-призрак или что-то ещё.
- Выглядишь как индюк.
- Я наслаждаюсь минутой славы. В этот момент я демонстрирую тебе, с кем из нас не пошутили гены.
- Я менял твои вонючие пеленки.
- Это не контраргумент в генетической гонке.
- Блуждающий призрачный город-убийца?
- Почему ты решил, что они мертвы?
- А что ещё могло произойти? Город выдал им пони, и они уехали в закат? Сэмми, в нашем деле все фигуранты мертвы, скоро будут мертвы или мертвы, как камни, со времен потопа. Даже если они не мертвы, то провели своё лучшее время в неизвестной дыре, и ни одна собака не лаяла им вслед.
- Не знаю, – признается Сэм, – я хочу найти живых людей, потому что чувствую себя лучше после этого. Третье дело, начиная с того маньяка в Вашингтоне, которое не выглядит нормальным.
- Когда наши дела выглядели нормально?
- Ты прав. Что мы будем делать, Дин?
- Отыщем Тихие Холмы, Сэмми.
Он смеётся, глядя на брата, падающего на кровать, поверх папок.

5.

Дин произносит назойливое «после ада» чаще, чем следовало, и это заставляет Сэма лишний раз сжимать кулаки, задумываясь о том, что и когда пошло не так.
Его брат умер, и он похоронил тело.
Пока Дин справлял свои сорок лет в аду, Сэм пил кровь, и она была горькой, перечной.
- Нравится? – спрашивала Руби, поглаживая его по волосам, пока он вылизывал сгиб ее локтя, обводя языком мягкие края разошедшейся кожи.
- Почти как солёная собака, – отвечал Сэм.
Когда только что вошедший в гостиничный номер Дин обнял его, Сэм понял, что мертвец из гроба под деревянным крестом, чью кровь он так старательно собирал и грел в руках, и его настоящий, ещё раз живой старший брат – разные люди. Ещё не перешагнув порог, Дин уже дышал ему в затылок, собираясь обойти и встать перед ним, закрывая от всего того, что он так старательно растил в себе эти сорок лет или четыре месяца.
- Эй, – напомнил Бобби, потирая затылок под кепкой, – это твой брат.
Сэм обнял Дина, ощущая ярость и кровь на языке, и он боялся, как только Дин коснется его, она станет видна внутри, живая и движущаяся, но Дин ничего не заметил и ничего не сказал, только крепко стиснул его плечи. Он пах землёй, и у самого плеча старой кровью, как и тогда, давно.
- Я лежал в гробу! – радостно сообщил он Сэму
- Я знаю, – ответил тот.
Бобби больше не говорил ничего. Сэм пропустил для себя момент, когда ушла Руби, но знал, что сможет легко найти ее снова.
Вечером того же дня обнимающий бутылку Бродяги-Джонни Дин, сказал:
- Все повторяется. Я верю, что это не ты меня вытащил.
- Что повторяется?
- Огонь, дорогой брат, в аду его нет. В том смысле, что нельзя подпалить пятки, только ступив на лестницу. Нет никакого огня, кроме того, что ты приносишь с собой, но это вовсе не означает, что они не смогут сжечь тебя.
- Ты же ничего не помнишь, – уточняет Сэм.
- Да, – соглашается Дин, – я ничего не помню, ничего конкретного, но в аду точно нет живого огня, настоящего. Почему же тогда везде сказано о геенне огненной?
- Симптом первобытного страха, – отзывается он.
- Это не огонь, скорее печь. Мне нечем дышать, и кто-то трясёт противень. Не знаю, – Дин беспомощно улыбается.
- Договаривай, – смеется Сэм.
- Лет двадцать пять назад я вынес тебя из огня, точнее, отец отдал мне тебя, а теперь уже я выхожу, – он машет рукой, – откуда-то. Всё для тех же дел. Это, конечно, не делает мне чести, ведь я мог разбросать всех и сбежать, – он тоже смеётся. – Но машину все равно поведу я.
Сэм опять улыбается, не понимая, о чем говорит Дин. Кровь в нем успокоилась.
- Тебе хватит, – он подхватывает его под руки и приподнимает от пола. – Полно дел на завтра.
Дин с трудом встаёт на ноги, держится за его шею напряженными, будто сведенными судорогой руками, и пока Сэм укладывает его поверх покрывала, снимает с него ботинки и рубашку, ворот которой цепляется за амулет, он что-то говорит, Сэм не слышит и не слушает, его волнуют другие вещи.
Отросшие волосы у Дина на затылке всё ещё мокрые.
- Сэм, Сэм, – говорит он. – Только подумай, я умер, – громко добавляет в конце.
Кровь из пороха и перца внутри Сэма клокочет торжеством.
Он укрывает Дина и спускается вниз, где его ждет Руби.
- Что произошло? – говорит он, и она понимает.
- Не знаю. Никто из нас не делал этого.
Она тянется к нему, маленькими ладонями обхватывая его лицо.
- Ты разве не рад, малыш Каин?
- Прекрати, – советует Сэм. – Мне нужно будет больше крови, и я не смогу сказать ему о тебе. Ты должна быть осторожной, поняла?
- О, это я понимаю отлично.
Сэм постигает ложь, которую знал и до этого или же кто-то знал её за него. Кровь успокаивается, когда он наполняет флягу из подколенной вены Руби. Она прислоняется к стене, стягивая с себя джинсы посреди слабо освещённой улицы. Под ними нет ничего.
Однажды Сэм спросил её об этом.
- Меня сожгли почти триста лет назад, – призналась она. – С тех пор я не обращаю внимания на некоторые вещи, вроде тряпок. Могла бы ходить голой для удобства, но твои тёплые и мягкие сородичи меня не поймут.
Он опускается на колени, и Руби ставит ногу ему на плечо, тусклый свет улицы делает её кожу светлой. Она ровно напоминает Сэму, чтобы он не задел сухожилие, и кровь стекает медленно, постепенно, Сэм подставляет фляжку, аккуратно собирая пальцами капли, катящиеся мимо.
- Можешь взять больше, – Руби надавливает на его плечо, напрягая мышцы, и она бежит сильнее, – эта хранится долго, не то, что твоя или его, – она кивает в сторону мотеля.
В конце он прижимается ртом к надрезу под коленом, обхватив руками её бёдра.
Сэм возвращается в номер, уверенный, что Дин спит. Он ставит Бродягу-Джонни на стол, к его пустым братьям, прячет флягу на дне сумки, среди вещей. На его руках ещё остались мокрые пятна, красные, и он прижимает край ладони к затылку Дина.
Следа не остаётся.
Сэм ложится спать.

I

1.

- Вы не проедете, сэр, – сообщает младший лейтенант полиции Доусон. – Не проедете и всё, точка. Дамба пиздой накрылась. Вся эта вода двигается с севера на северо-восток и вы встретите её лицом. Вы хорошо умеете плавать?
- Парень, если я не проеду, то ты останешься младшим лейтенантом до конца жизни. Вместе со своей дамбой.
- Ох, заткнись, – очень тихо говорит Сэм, изображающий спящего напарника.
Он полагает, что притворяться федеральными маршалами верх недальновидности.
Идёт дождь, ветер бросает пригоршни крупных капель на стекло, как зёрна, громко.
- Я проеду, я точно проеду, – втолковывает Дин, наполовину высунувшись из окна, – даже если мне придётся объяснить это твоим яйцам или голове. Ты ставишь расследование под угрозу, Доусон.
- Но, сэр.
- Давай отмашку ребятам. Убирайте шлагбаум, – кричит Дин из окна, для верности потрясая кулаком.
Когда он поднимает стекло машины, становится тише, дождь падает глухо и далеко, Сэм замечает, что голова и плечи Дина вымокли насквозь. На его затылке, под волосами, ровные и крупные капли.
Видимо, младший лейтенант Доусон сдался.
- Теперь скажи мне, что знаешь, куда именно мы направляемся.
- Дамба и женские половые органы.
- Точно.
Сэм отбрасывает куртку, укрывавшую его от вопросов полицейских, и достаёт карту из бардачка. Со лба Дина на сидение капает вода.
- Ты не знаешь, куда нам свернуть, ты не знаешь, куда свернёт вода. Не могли бы мы поискать эти Тихие Холмы где-то ещё?
- Видишь мост?
- Нет.
Они двигаются очень медленно, дорога залита водой, и Сэм снова и снова переворачивает карту.
- Ты должен видеть мост.
- Я не вижу никакого сраного моста.
- За мостом повернёшь направо.
- Здесь нет никакого сраного моста!
Мост показывается через несколько минут бесконечного вращения колёс в воде, бесшумной работы дворников и стука капель. Они пересекают его в молчании.
- Направо, – напоминает Сэм.
- Что ж, ты не ответил на мой вопрос, Сэмми, это было часа два назад, и ты делал вид, что спишь, но я-то знаю, когда ты спишь, а когда, нет, потому как я уже слишком долго смотрю на твой умный затылок. Что ты делал эти сорок лет, расскажи мне.
- Эти четыре месяца.
- Эти сорок лет.
- Охотился, Дин. После твоих похорон я считал, что доставил Бобби достаточно проблем с мёртвецами и семейной скорбью. Решил дать ему отдохнуть, а он оказался недоволен.
- Он не мог быть по-настоящему недоволен, он ведь уничтожал весь алкоголь, до которого мог дотянуться. Никогда не думал, что, сдохнув, огорчу такую кучу народу.
- Это потому, что ты эгоист.
- Это потому, что я скромный парень. Ты следишь за дорогой?
Сэм ещё раз переворачивает карту и оглядывается.
- Слежу. Сворачивай.
- Итак, сорок лет?
- Охота, Дин.
- Здесь воды заметно больше.
- Мы приближаемся к низинам.
- Мы приближаемся к тому, что живописал лейтенант.
- Ты не там свернул.
- Я всё делал, как ты говорил.
- Ты не там свернул, потому что мы должны видеть край дороги, а мы не видим.
В салон врывается вода.
Сэм не успевает понять, как это произошло, и либо она нашла их, либо они – её. Стекло перед его лицом целое – от удара он сильно прикладывается об него виском – но в салоне вода, везде вода, она заливает его уши и глаза. «Зачем ты открыл окно?» – хочет спросить Сэм, он тянется к Дину, совершая это бесконечно сложное усилие среди тяжести и движения. Он видит расцветающие ленты крови рядом с головой брата, дверь не открывается из-за давления воды снаружи. Сэм задыхается, вцепившись в куртку Дина, который уже не дышит и не двигается, покачиваясь, опутанный распространяющейся кровью. Он чувствует молоты в висках, каждое движение глаз становится слишком тяжёлым, чтобы повторять его, вода стремительно темнеет.

Дин.
Молли Элизабет Танер.

Он ощущает только холод, и что-то сыплется сверху, прилипая к лицу. Дин сплёвывает воду, но она всё равно течёт изо рта, она грязная, и он уверен, что будет ещё долго дышать через песок в горле, он надеется, что не проглотил чего-нибудь лишнего и рад, что жив. Ему тяжело дышать и тяжело держать голову, даже упираясь лбом в мокрый, вертящийся руль.
Первое, что он видит – это отсутствие лобового стекла.
«Да, бросьте», – думает Дин.
Сэма нет на соседнем сидении, с которого бежит вода, все четыре двери машины открыты. Он выбирается наружу.
Вода, вытекающая из ушей, кажется горячей, воздух забит пеплом, он сухой и тёплый, ему начинает казаться запах гари, резкий, острый.
- Сэм! – зовёт он, оглядываясь и нетвёрдо ступая в пепел, ровным слоем покрывающий землю под ногами.
Дин обходит машину, медленно понимая, что нет ничего, что сейчас могло бы ему помочь. Он знает, что телефоны не работают, а запасные патроны и винтовки в багажнике, открытом, в котором плещется вода, такие же бесполезные сейчас, как и брошенный на сидении Глок. Он не видит ничего, кроме машины и своих мокрых ног, облепленных пеплом, он, возможно, ударился головой и от этого туман перед его лицом такой густой. Туман застилает всё вокруг, бесшумно выдыхая пепел ему в лицо.
Он обходит машину кругом.
- Сэм!
Дин пробует отойти чуть дальше, и туман послушно расступается, но он не успевает сделать и пары шагов в обратном направлении, оставляя за спиной открытый багажник, как снова оказывается на прежнем месте.
Здесь его мокрые следы и потемневший от воды пепел.
- О, чёрт, Сэмми.
Туман расходится, и теперь Дин знает, что глаза не подводили его, ничего не случилось с его головой и ссадина на виске безобидна настолько, насколько может быть. Прямо над ним, висит неподвижный баннер, обгоревший у края. Наклонная надпись сообщает: ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ТИХИЕ ХОЛМЫ. ИДИ ОСТОРОЖНО, АМЕРИКА3.
Он кружит возле машины, разбрасывая пепел и разрывая туман резкими движениями плеч и головы, вертится на месте, не делая ни шага в сторону. Он понимает, что от этого не будет никакого толка, он не сможет ждать здесь, надеясь, что Сэм внезапно окажется на заднем сидении, мокрый и сплёвывающий воду.
Баннер принимается покачиваться, в пустом тумане, белом и чистом, нет ветра, и даже пепел прекращает падать, редеет.
- Хочешь что-то сказать мне, сукин ты сын? – бормочет Дин, снова оказываясь у багажника и закатывая рукава.
Среди мокрого оружия ему остаётся только нож с широким лезвием или заточенный кол, он мог бы взять пистолет и патроны, но не уверен, что у него будет время, чтобы высушить их.
Дин различает неясные очертания чего-то, что движется в тумане, движется прямо на него и едва успевает отскочить в сторону, когда огромная, вопящая и чёрная тень проносится мимо него, разорвав туман и исчезнув так же быстро, как и появилась.
За ней следуют многие другие.
Он почти сталкивается с огромным колесом, катящимся мимо него, вниз, за туман, в котором он видит не дальше, чем на расстоянии вытянутой руки.
За первым колесом следуют другие.
Они разного размера, деревянные, и то, что Дин сначала принимает за краску, на самом деле гарь и копоть. Некоторые из колёс блестят, покрытые чем-то, о чём он не хочет задумываться. На них люди, вопящие, надсаживаясь. Они привязаны или укреплены иным способом, у него не получается рассмотреть их как следует, он только слышит визг, говор и смех, плач и короткие, хриплые вопли, издаваемые ими, сам не замечая, как принимается бежать, уворачиваясь от недлинных деревянных спиц, которыми оснащены некоторые колёса. Большие двигаются медленнее, но Дин не может разглядеть даже их середины, которая теряется в тумане, как и всё остальное. Они издают глухой деревянный гул, похожий на стон или протяжный вой далёкого животного.
Маленькие проносятся так быстро, что он не может уследить за ними, потому как ему нужно уворачиваться. Некоторые появляются из тумана медленно, некоторые выстреливают с диким грохотом, и он ждёт пушечного ядра, которое может последовать за ними или чего-то ещё, что без труда переломает ему ноги. Сопровождаемый воплями и песнями визгливой женщины, говорящей по-французски, Дин бежит между двумя самыми большими колёсами, двигающимися ровно. Одно из них обвито проводами, оплетающими толстые спицы и уходящими наверх.
Он слышит далёкую музыку. Кажется, это редкие, нестройные звуки банджо.
- Снимите меня, снимите меня, пожалуйста.
- А Иисус вниз головой висел.
- Я вышла за соусом маринара, когда…
«Они умерли или живы? – думает Дин. – Я умер или жив?».
Он бежит между колёс, которые следуют на одинаковом расстоянии друг от друга, достаточно узком, чтобы не смогло проскочить визгливое, мелкое колесо-бомба, но достаточным для него. Дин не замечает рельефа под собой, но судя по тому, как нарастает скорость, они спускаются, он спускается вместе с колёсами, сопровождаемый криками и музыкой. Он снова двигается вслепую, иногда хватаясь за медленно проплывающую перед лицом спицу.
Вскоре на колёсах загораются ярмарочные гирлянды, а он падает на колени, выдыхая страх и воздух, замечая, что где-то потерял нож, если вообще брал его с собой.
Колёса катятся дальше, ускоряясь, а он остаётся посреди расступившегося тумана, побледневшего и походящего теперь на нежирный смог, сизый и лёгкий. Он в городе и может видеть невысокие муниципальные здания, дома из дерева, дома из камня, вывеску закусочной и часть перекрёстка с яркой и чистой разметкой. Прямо над ним мигает тусклым зелёным светом надпись: АПТЕКА.
Дин поднимается, стараясь дышать медленно, стараясь успокоиться. Как только ему это удаётся, на его затылок опускается что-то тяжёлое и неострое, так что он успевает почувствовать себя благодарным.

Сэм.
Саймон Леонард Берковиц.

Сэм выплёвывает воду из положения лёжа, никто не помогает ему сделать этого, никто не держит его голову, и вода падает обратно на лицо, заливая нос и глаза. Если бы Сэм мог видеть себя со стороны, то знал бы, что лежит на узких деревянных мостках, плавно раскачивающихся от движущей их воды, и за ним наблюдает человек в спортивной куртке. Он держится на расстоянии.
- Где я? – хрипит Сэм, изо рта у него всё ещё течёт вода.
- Ты говоришь, – радостно заключает человек.
- Что происходит? Ты не видел моего брата? Дин?
Человек смотрит мимо него, за край мостков, где туман в одной точке начинает наливаться алым.
- Эй, – Сэм приподнимается на локтях, – слышишь меня? Я ехал в Тихие Холмы вместе с братом, мы попали в аварию. Не видел моего брата? Эй?
- Ты слишком много говоришь. Те, кто много говорят – много лгут. А если ты солжёшь, они заставят тебя забрать назад каждое слово.
- Они?
Сэм с трудом встаёт, чувствуя, как вода путешествует по его тяжёлой одежде вниз, принимаясь наполнять ботинки. Мостки под ним покачиваются, и он привыкает к их движению, балансируя руками. Человек в куртке, жёлтой, с фиолетовым номером двадцать девять, напряжённо всматривается в туман за спиной Сэма. Он уже хочет хлопнуть его по плечу или позвать, но раздаётся сирена, и туман окрашивается шумным красным. Волна проходит по мосткам, отчего они дрожат, человек хватает Сэма за руку, утягивая за собой. Они бегут, слыша далёкий шум, туман неподвижен перед их лицами. Он почти ничего не видит, ориентируясь только по куртке человека, уже отпустившего его. Сэм не знает, кто он, двадцать девятый, и куда ведёт его, он только бежит, слыша наплывающий вой сирены. Напротив груди, во внутреннем кармане, фляга, где он привык носить кровь Руби – теперь пустая – движется от бега, стуча, как второе сердце. Он задыхается в тумане, застилающем глаза и мешающем вдохнуть.
Мостки заканчиваются, Сэм врезается ногами в неподвижную землю, а человек в куртке резко сворачивает влево, так, что он едва поспевает за ним, с трудом выпрямившись и не потеряв равновесия. Они бегут по песку, затем Сэм видит невысокие ступени под ногами, дрожащие от движения тумана и, наконец, перед ним вырастает дверь.
- Толкай! – шумно выдыхает человек.
Туман, кажется, движется, становясь темнее перед его лицом.
- Толкай чёртову дверь!
Сэм толкает, как следует, плечом, вспомнив о своей перечной крови, и она поддаётся, дерево трещит, уступает, Сэм и человек в куртке оказываются в темноте.
Он моргает, вытирая с лица пот и влагу от тумана.
- Сэмми, – говорит человек рядом с ним.
Посреди темноты загораются электрические свечи в прямых канделябрах, похожих на органные трубы. Человек, который привёл его сюда, двадцать девятый, сидит на ступенях, ведущих к пустому алтарю. Наверное, из-за освещения Сэму кажется, что его куртка теперь сияет золотом и пурпуром.
Когда он подходит ближе, то видит, что рядом с карманом на груди человека вышито «Берковиц». Сэм глядит на него сверху вниз, замечая россыпь тёмных пятен на лице, нежно-красные веки и быстрые глаза насекомого. Берковиц кажется нездоровым, и его усталое лицо не похоже на то, которое Сэм помнит из отчёта, хотя он и не выглядит старше и одет в ту же спортивную куртку.
- Саймон Леонард Берковиц, – представляется он. – Рад видеть тебя, Сэм.
Сэм отлично знает, что его имя не вышито на куртке.
- Что здесь происходит?
Он отходит назад, делая вид, что рассматривает стены, ровные, светло серые.
- Мы в святом месте, – улыбается Саймон. – Ничего не бойся.
- Что это было, там, снаружи, – спрашивает он, не замечая ни распятия, ни символов.
- Ничего, – пожимает плечами Берковиц. – Сирены напоминают о времени Тихих Холмов, о том, что лучше плотно закрыть двери. Но не нужно беспокоиться об этом, ничего не случалось здесь уже очень давно.
- Что это значит?
- Ты разве не понял? Ты умер, Сэм, а это твой ад. В Тихие Холмы никто не попадает живым.
- Я не умер, – упрямо и недоверчиво отвечает Сэм. – Я дышу.
- А мёртвые и на танцы ходят, – подмечает Саймон, и его глаза становятся чёрными, настолько чёрными, насколько Сэм привык.
Скамьи пустой церкви, приподнявшись на тонких и скрипучих ножках, расходятся, прижимаясь к стенам, торопливо и быстро, Сэм остаётся один в образовавшемся пустом пространстве, перед разлёгшимся на ступенях мистером двадцать девятым, Берковицем.
- Ты зря показался, – говорит Сэм. – Я могу убивать таких, как ты, и убивать навсегда.
Но Саймон только коротко хохочет, ровно растягивая губы, когда Сэм показывает открытую ладонь, ища поддержки у своей крови, он поднимается со ступеней, подходит к нему и прикладывает свою ладонь к его, выравнивая пальцы, они совпадают, будто у него ладонь Сэма, такая же.
- Ты не сможешь меня убить, пока, точно не сможешь. К тому же, я твой брат, Сэмми, нельзя так поступать, знаешь, кровь может быть очень полезна, такая, как у нас.
Сэм дёргается.
- Зачем, к тому же, – продолжает Саймон, – убивать то, что уже умерло.
Пламя от электрических свечей становится выше, витражи, которых он не заметил раньше, сияют, Сэм ненавидит, и кровь ворочается в его венах.
- Я немного приврал, – сообщает двадцать девятый, Берковиц, отнимая руку и отступая. – Никакой опасности не было. Зато я выяснил, что ты отлично бегаешь.
Двери распахиваются, впуская красный туман и людей с чёрными головами медведей.
В руках они несут венки.

Дин.
Молли Элизабет Танер.

- Вот и хорошо. Я привяжу тебя ненадолго, только на тот случай, если ты захочешь плеваться гноем и сожрать меня, – грязный палец со следами синего лака на коротком, обрезанном под корень ногте, упирается ему в лоб. – Но я верю, что ты не станешь этого делать, потому что могу определять характер людей по форме их ушной раковины, а у тебя уши честного человека.
У Дина получается посмотреть наверх так, чтобы не заработать ещё один приступ давящей головной боли.
Она маленькая, действительно маленькая, он бы мог легко принять её за ребёнка, если бы не руки и не тонкогубый рот взрослого.
- Как тебя зовут? – она усаживается задницей прямо на грязный, усыпанный щебнем и бетонной крошкой пол, напротив него.
- Дин Винчестер. Ты не видела моего брата? Он ростом в два раза выше тебя, а я слышал, что невысокие люди склонны к тому, чтобы лучше запоминать внушительные объекты.
Дин улыбается открыто и весело. Он должен расположить её к себе, чтобы она не отрезала его порядочные уши.
Она хмуро смотрит на него, а затем упирается пальцем ему в нос.
- Нет, – добавляет, – никого не видела уже давно. Сирены воют так редко теперь, пепла стало больше. Новенький, которое время снаружи? И ты не замечал поблизости Крисси?
- Какой-то, после двухтысячного. На что похож этот Крисси? Я видел только огромные колёса и вопящих путешественников на них.
- Нет, Крисси не может быть на колёсах. Там другие люди, над ними так пошутил бог. Теперь они катятся очень далеко, а раньше не двигались с места.
- Бог? Может быть, отпустишь меня?
- Не станешь плеваться гноем?
- Думаю, нет.
Она развязывает его, ловко работая цепкими, короткими пальцами, от неё пахнет гарью и жжёным сахаром. На платке, которым она повязала голову, изображён орёл, из клюва которого торчит змеиный хвост.
- Ты ведь сможешь объяснить мне, что это за место и что здесь происходит? Мне нужно найти брата.
- Мне тоже нужно найти Крисси, – соглашается она, сидя на полу, наблюдая, как он выпрямляется, отряхивается.
- Это аптека, – указывает на что-то за его спиной, – здесь можно взять ибупрофен, бинты и пластыри. Всё это может пригодиться тебе скорее, чем ты думаешь.
- Нет, – улыбается Дин, – что это вообще за место?
Он помогает ей подняться, замечая, какая она лёгкая, не весит почти ничего.
- Это ад.
Дин наблюдает, как она собирает пластмассовые пузырьки с плотно прилегающей крышкой и выбитым на боку чернильным номером, рассыпанные по невысоким полкам и раскладывает их по карманам, не оставляя ни одного.
- Деточка, это не ад, – он работает над тем, чтобы звучать весомо. – Я был там. Здесь без прикрас, паршивое место, но не похоже на ад.
- Значит, это не твой ад, – серьёзно отвечает она, открывая последний пузырёк и проглатывая две розовые, круглые таблетки. – Хочешь?
- Допинг не для меня, – он отмахивается от неё, добросовестно подсовывающей ладонь с рассыпанными на ней таблетками ему под подбородок. – Что значит, не мой ад? Мне наплевать, чей это ад, нужно только найти моего брата и выбраться отсюда. Мы сможем помочь тебе и остальным, – Дин совершает неопределённое движение руками, – если есть остальные. Те, кто хочет выбраться.
- А я должна найти Крисси, – она пожимает плечами, и её взгляд становится расфокусированным.
- Кто этот Крисси? Твоя собака?
- Это мой младший братец. Я Молли Танер, а он мой младший братец – Кристофер. Он куда-то убежал, кажется, я опять потеряла его.
- Сколько ему лет? – спрашивает Дин.
- Не знаю. Мы все здесь слишком долго.
И она отправляется к полкам, дальше, расшвыривая пластиковые пакеты, набитые ватными тампонами и упаковками шприцев.

* * *

Молли рассказывает ему всё, пока они двигают вдоль улицы, огибая одинокие машины с распахнутыми дверями и выдранными сидениями, машины с прогнутыми крышами и разбитыми лобовыми стёклами, с открытыми багажниками и выпотрошенными капотами. Дин понимает, что вряд ли кому-то действительно удалось уехать. Они крадутся, прижимаясь к стенам, зигзагами пересекая открытые перекрёстки и узкие асфальтированные дорожки без разметки, они прячутся за высокими мусорными баками. Каждый раз Молли осторожно откидывает крышку, угрожая баку обломком трубы или складным ножом с блестящим лезвием, но в мусорниках нет ничего опасного и живого, только однажды им попадается одноглазая собака без кожи, но она слишком напугана, выскакивает из контейнера, из-под локтя Молли и пропадает в тумане за их спинами.
Молли находит вещи, которые, по её мнению, могут помочь ему не казаться «совсем свежим, новеньким». Отличный квадратный плащ, прямиком из семидесятых, цвета «несвежей уличной блевотины». Она вручает его Дину («Надень, мы можем встретить кого-то, кто не слишком любит новеньких»), свитер с обожжёнными дырами, который она также заставляет надеть, поправляя на нём широкое горло, расходящееся и щекочущее шею выбивающимися нитками – он жалуется, что свитер нестерпимо пахнет несвежим бывшим хозяином, но Молли непреклонна – и, наконец, сплющенную шляпу с узкими полями и грязной лентой вокруг безнадёжной тульи («О, господи, – думает Дин»).
Молли и Кристофер Танер сбежали из дома не потому, что с ними плохо обращались или что-то шло не так. Молли устала, а Кристофер устал вместе с ней. Они всё делали вместе с того самого момента, как он научился твёрдо ходить, а она перестала прыгать на костылях, избавившись от перелома обеих ног. Однажды Молли взяла жёлтый пикап и оставила отцу записку с номером телефона своей подруги из Юты. Она обещала звонить ему и Кристоферу, обещала приехать на День Благодарения и День Матери, чтобы навестить её могилу. Молли обнаружила Кристофера в кузове пикапа, он укрывался курткой и курил, недовольно поглядывая на неё. У заправки она купила два стакана кофе, вместо одного и решила взять запасную канистру бензина. Менеджер показался ей странным, Кристофер собрался было набить ему морду, но она успокоила его, оттащив к машине. Они были близки к границе Юты, когда Тихие Холмы забрали их и сожрали время.
Молли остановилась, чтобы Кристофер мог отлить, и потеряла его из виду, оглянувшись на проносившийся над ними самолёт, а когда успокоила головокружение, то его затылка и плеч не было видно над сухой травой. Молли подумала, что у него мог случиться приступ астмы, что он мог не успеть вытащить свой ингалятор. Она обошла огромное поле целиком, но не смогла найти брата. Тогда она плакала посреди чёрной травы, и светящий фарами пикап казался ей очень далёким. Молли только закрыла глаза, а когда открыла их снова, то Кристофер сидел перед ней, тяжело дыша, никакого поля не было, и туман забивал им горла.
- Понимаешь, я так боялась, что больше не смогу его увидеть, я думала, он упал, сломал себе шею или что-то вроде. Было бы досадно, если бы его таким нашли полицейские с собаками, мёртвым, со спущенными штанами, – сообщает Молли, снимая свой платок с орлом и примеряя красный, с мелким цветочным узором. – Ну, как? – спрашивает она у Дина.
Он недоумённо глядит на неё в ответ, предполагая, что она зря принимает так много ибупрофена, наверняка, он уже оказывает побочное действие на мозг.
- Слишком броско, он ведь, – Дин пожимает плечами, – красный. Мы же маскируемся.
- Дерьмо, – согласно кивает Молли. – Ты педант.
Она рассказывает Дину о том, что раньше в Тихих Холмах всё было иначе: город горел, они видели монстров, встречали людей и призраков, выли сирены, почти без остановки, как при авианалёте, темнота наступала, они прятались и бежали, прятались и бежали, пепел преследовал их, но, странное дело, Кристофер больше не задыхался, что изрядно упростило жизнь им обоим.
- Я дважды видела человека в фартуке4, – гордо возвещает она. – И Салливана5. Он катил свою телегу, полную женских грудей и всё трогал их рукой в рабочей перчатке, взвешивая, как печень или коровье сердце, и бормоча, что не уверен в форме соска.
Молли рассказывает всё на ходу, иногда понижая тон до вороватого, хриплого шёпота. Они двигаются в узком проулке, пробираясь между бесконечных мешков с рассыпающимся от времени или огня мусором, гор пепла и углей. Молли Танер ощупывает стены, замирая посреди дороги так, что он наталкивается на неё и замирает тоже, выдыхая облако пара поверх её макушки, отчего кажется, что у неё собственный молочно-белый нимб. Она пробует пепел на вкус, щурится, запихав палец за щёку, и затем, обычно, сообщает ему о смене направления. Она рассказывает Дину о людях на колёсах, встреченных им в самом начале, она думает, что они наказаны за грех бездействия.
- Иногда им включают Бон Джови, – добавляет она. – Чтобы дорога казалась веселее.
Здесь ему на мгновение становится действительно страшно.
Молли говорит ему о зверях и чудовищах, выгребая консервы из рассохшихся ниш и ящиков заброшенного минимаркета. Она не может дотянуться до верхних полок, категорически не позволяя Дину сделать это самому, так что ему приходится подсадить её, приподнимая на руках. Даже через два слоя одежды ему кажется, что температура тела Молли Танер много выше человеческой. Её бедра очень горячие, когда она ездит на его спине, снимая коробки и контейнеры с самых верхних полок, рассматривая их и отбрасывая в сторону неподходящие. Молли перечисляет чудовищ, загибая пальцы, но Дин не слишком слушает её, ещё не уверенный, что всё это действительно существует. Ему кажется, это слишком. В любом случае, это слишком.
- Пирамида на голове? – спрашивает он.
- Стальная пирамида, огромный нож и огромный член.
Она упоминает медсестёр с ножами, людей без кожи, людей с горящей кожей, людей завёрнутых в кожу, людей без лиц, воющих и горящих ублюдков и многих других, кого здешний бог послал, чтобы постоянно испытывать живущих.
- Был пожар – бах, – объясняет Молли, разогревая жестяные банки на открытом огне из деревянных вешалок и тряпок, смоченных маслом, – город ненавидел, город горел. Бог сошёл с ума давно, он тоже ненавидел и горел: бах-бах-бах. Как ты считаешь, не нужно ещё соли? – спрашивает она и показывает ему палец, измазанный в мясном бульоне.
«Нужно найти Сэма», – думает Дин.
- Я не мыла руки после мусорников! – радостно заявляет Молли, после того, как он советует ей ещё немного посолить.
Они едят мясные консервы из раскалённых банок, и Дин находит применение своей шляпе.
За окнами минимаркета темнеет, скудный и светлый дым от костра уходит вверх через дыру в потолке. Молли объяснят ему, что они не смогут искать в темноте (она не говорит «ночью», потому что здесь на самом деле нет дней или ночей), потому как быстро станут горящими и воющими головёшками, и он придвигает к двери полку с порошками и чистящими средствами на случай всех перечисленных «если», прекрасно понимая, что это их не спасёт.
Засыпая, Молли Танер навзрыд плачет о Кристофере, Крисси, размазывая слёзы по грязному лицу и через плач, икая, она говорит Дину, что тёмноты не было уже очень давно, верно всё дело в нём или его брате, от них, новеньких, всегда одни только неприятности, потому что они интересны сумасшедшему богу. Наблюдая за её лицом в свете костра Дин замечает два неярких родимых пятна, светло рыжих. Она неосознанно поглаживает их пальцами, очерчивая ровно по краю, пытаясь уснуть и разглядывая Дина в ответ. За день она не сказала ни слова о том, какой он, на кого мог быть похож и напоминает ли кого-то из её жизни, так что ему пришлось довольствоваться только «ушами честного человека». Молли глядит на него, прикрывая голову воротом своего слишком большого плаща, и ему кажется, он знает её. Это не похоже на короткий отклик, узнавание, которое происходит в голове человека, когда среди широкого людского моря он видит кого-то, кого знал раньше, не похоже на «я уже видел», это детальное, частное знакомство, которого, он знает, не было. Кроме снимка и выписки из незакрытого дела, кроме полицейского отчёта, Дин никогда не знал, что Молли Танер вообще жила, но некоторое тонкие сходства, отдельные черты, манера, с которой она морщит нос и как скребёт голову под грязными волосами («Однажды мы с Кристофером сумели пробраться в дом с общей душевой, где из всех кранов непрерывно бил кипяток. Комната была забита тяжёлым паром, и мы подставляли под кран пластиковое ведро, которое становилось нестерпимо горячим от воды. Крисси уронил его себе на ногу, и я могла только дуть на красную от ожога кожу, чтобы он не кричал, ты ведь понимаешь, они могли услышать, те, которые живут рядом с горячей водой, варёные монстры»), как дёргает плечом, доказывая, что он не прав («Всегда неправ в предположениях, всегда!»). Она, наверное, не была совсем уж простой девушкой, раньше, снаружи. Дин полагал, что она из тех людей, которые стесняются повторить заказ, если их не расслышали, но без труда закапывают умершую собаку на заднем дворе. Они умеют совершать только настоящее и естественное.
Она всё не засыпает, угли выбрасывают цветные ракеты искр перед её лицом, от них поднимается жар, воздух дрожит.
- Спи, – говорит Дин, – не собираюсь бросать тебя или засыпать. Охотник, помнишь?
- Давно не ночевала с кем-то живым, – признаётся Молли, откидывая плащ и вытягивая ноги в дырявых шерстяных лосинах. – Жарко, – добавляет она.
- А Кристофер? – спрашивает Дин.
Снаружи раздаётся глухой удар и низкий, трубный вой. Удары повторяются, и он, прислушиваясь, мгновенно поднимается с пола.
- Не обращай внимания, – говорит Молли. – Это мясные монстры. Они из мяса и без кожи, абсолютно ничего не соображают и крушат здания. Наверное, они трусы, которые не смогли сделать чего-то, что от них требовалось.
- Монстры – это грех?
- Монстры – это его последствия. А Крисси всегда засыпал раньше меня, и я смотрела за ним. Ты ведь тоже смотрел за своим младшим?
- Да, – улыбается Дин, но его внутренности принимаются танцевать при одном только упоминании о Сэме и том, что творится снаружи, – с детства, так получилось.
- Не бойся, – Молли зевает, показывая ровные мелкие зубы, – может быть, у него получится дожить до утра.
И шмыгает носом.
- Тебе холодно? – сухо спрашивает он.
- Немного.
Она прячет ноги обратно под плащ, Дин поднимается, чтобы бросить на угли ещё мелких, быстро занимающихся щепок и укрывает её сверху своим.
- Сильно воняет рыбой, – предупреждает он, – ещё от того мусорного бака, так что, я здесь не при чём.
- У меня есть шампунь, – в полусне бормочет Молли в ответ, мелко дрожа от напряжения, исчезая под слоями ткани с головой.
Её мимика знакома ему, она хмурится и поджимает губы слишком здешне и близко.
«Как Сэм», – с ужасом решает он.
Снаружи раздаётся удар, за ним ещё и ещё.
- Они играют в пятнашки с богом, – шепчет Молли.
«Спи, пожалуйста, спи», – думает Дин.

Сэм.
Саймон Леонард Берковиц.

Люди окружают Сэма, они бесшумные, и он не чувствует от них ни тепла, ни запаха, даже не слышит дыхания из-под больших медвежьих голов с жёлтыми, круглыми глазами. Они кладут венки и связки сухих трав рядом с ним, создав круг. Это полынь, перевитая сухими травами, которых Сэм не знает. Поверх неё люди кладут туго сплетённые кресты Святой Бригитты.
- Мой прадед, если тебе интересно, ирландец, – напоминает со своих ступеней, теперь кажущихся Сэму очень высокими, Саймон, – прабабка датчанка, а бабка вышла за венгра. Европейская смесь, отличная.
- Я за тебя рад, – отвечает Сэм. – Кто это?
- Крест Святой Бригитты охраняет от зла. Мои дети тебя боятся, Сэм.
- Кто, они? Что здесь происходит, что тебе нужно?
- Я бы хотел, чтобы ты задавал вопросы постепенно, потому что, знаешь ведь, в кино, когда плохого парня заваливают вопросами, он, конечно, принимается отвечать, а плохой парень тем временем достаёт какой-нибудь чудный предмет-спаситель из уха или задницы. Не хочу такого исхода, к тому же, я не плохой парень. Присаживайтесь, дети.
Люди, до сих пор стоявшие с опущенными вдоль тела руками, садятся недалеко от травяной границы, глядя жёлтыми лампочками глаз на медвежьих головах прямо на него.
- Это моя паства, – довольно признаётся Саймон.
- Демоны?
- Дети, чудные дети. Снимите маски.
Медвежьи головы оказываются у людей на коленях, и теперь на Сэма смотрят многие пары блестящих глаз. Он разглядывает светлые и тёмные, одинаково постриженные макушки. Им всем не больше шестнадцати, они примерно одного роста, очень худые, и ему сложно отличить мальчиков от девочек.
- Поприветствуйте своего брата, мальчика-короля.
Под сводами пустой церкви становится ещё тише, голоса детей с медвежьими головами в руках сливаются.
- Хэйл! – говорят они.
И пока Сэм топчется на месте, в круге, ощущая медленно растущую ярость, Саймон, сияя лицом и порфирным номером спортивной куртки, спускается вниз, к нему. Пламя электрических свечей поднимается к потолку, теперь он может рассмотреть витражи и розы над входом, они из зелёного, синего и золотого стекла разных оттенков, они горят ярко.
- У них кровь Азазеля? – спрашивает Сэм, как будто это болезнь или порок.
Полынь хрустит у него под ногой.
- У них кровь от другого демона, младше и глупее, но это не делает их менее твоими кровниками, Сэм, потому что кровь всех демонов едина, они отличаются только номером ступени у трона.
- Их матерей так же убивали? Зачем они здесь?
- Чтобы служить мальчику-королю.
- Я не стану, я не, я не соглашусь, – сбившись, заявляет он. – Где мой брат?
- Мы все здесь твои братья, – в сиянии витражей Саймон похож на ангела. – Но только ты король, и ты должен помнить историю о крысе, которая жила в бочке. Крысе, которая предпочитала мясо и кровь своих сородичей. То же самое произойдёт с тобой, рано или поздно.
- Между мной и крысиным львом достаточно разниц.
- Азазель уже пытался показать тебе правду, он испытал тебя, и ты отлично справился, вернулся из мёртвых и пристрелил соперника – бах, а ведь мог только вырубить, но ты хотел его убить, верно? Как его звали, этого чёрного парня?
- Джейк.
- Верно, ты хотел убить этого Джейка, Сэм, тогда, в Колд Оак.
Саймон стоит близко, выдыхая Сэму на подбородок, и он только теперь замечает, что они одного роста.
- Кровь скажет тебе, когда придёт время, что король ходит один, и у него нет братьев. Этот закон так стар, что мне страшно подумать об этом, – Саймон вздрагивает и улыбается, закатывая глаза, Сэм видит эту чёрную плёнку, мембрану, третье веко. – Я не знал, как это здорово раньше, не знал, как это приближает нас к началу.
- Ты тоже?
- А ты считал, я демон? Нет, я такой же. Ты, возможно, видишь меня другим, потому что надеешься, что я сон твоего горящего под водой мозга, теряющего последний кислород. Но я настоящий.
Он хватает Сэма за руку, сдавливая её пальцами, и, когда тот пытается вырваться, освободиться, перехватывает вторую. Он сильнее его, потому что Сэм не пил свой пороховой коктейль уже неделю и один день, в нём дрожат и пляшут мышцы, ожидая. Саймон трёт его ладони пальцами, будто собирается пробраться под кожу, чтобы коснуться чего-то, что под ней.
- Если бы ты знал, как я рад тебя видеть, братец, – говорит он ему в лицо, близко, так что Сэм видит его бледную, рыхлую кожу и рассыпанные на ней крапины родинок. – Убивая свою кровь, ты делаешь её частью себя, той самой частью, которой тебе не достаёт, потому что ты нецелый. Это древний закон. Хочешь быть первым – ешь.
Он отпускает Сэма, и тот отряхивается, желая сбросить с себя воздух, который выдыхал Саймон и его слова.
- Мы все здесь будем немного заняты делом, по правде говоря, очень заняты. И чтобы быть честным, чтобы показать, как сильно я люблю тебя, дорогой братец, я тебе помогу.
Сидящие дети поднимаются, медвежьи головы бесшумно скатываются с их колен.
- Эй? – Сэм заглядывает им в лица, наклоняясь. – Эй, вы слышите меня? Я Сэм Винчестер, я могу помочь вам выбраться. Как вас зовут?
Они не слышат.
Двое осторожно поднимают один из крестов Святой Бригитты, как будто он весит слишком много для одного, и разбирают полынный круг.
- Это будет славно, это будет хорошо, – Саймон хлопает в ладоши, отступая к алтарю.
Тогда они бросаются на него, дёргая за одежду и волосы, их, наверное, дюжина или больше, Сэм пытается отбиться от них, не нанося вреда, только отталкивая, но они сильные и злые, они рычат, стараясь оторвать кусок от него, и в них не слишком много от людей.
- Кажется, света достаточно, – Саймон разговаривает сам с собой. – Ты, Сэм, как думаешь?
Но у Сэма нет времени, он занят тем, что отодвигает руки с прямыми и быстрыми пальцами, целящиеся ему в глаза.
- Эта битва предваряет битву века, – комментаторским тоном заявляет Саймон, глядя, как он падает на пол пустой церкви.
- Я не причиню вам вреда, – глухо слышно из-под накрывших Сэма тел. – Вы понимаете меня?
Его рот кровоточит, он видит только медвежьи головы, стоящие близко, и глядящие на него в ответ. Ткань его куртки трещит, кто-то впивается в плечо и бок зубами.
- Не хочу умирать, – говорит Сэм, – не хочу.

Дин.
Молли Элизабет Танер.

Он не знает, действительно это утро, становится ли здесь вообще светло по утрам, если они существуют, но туман снова пробивается из-под двери, он светлый и густой. Дин начинает засыпать, утопая лицом в вороте расходящегося свитера мертвеца. Остывающие угли ярко-розовые, как заря в Алабаме.
Молли выбирается из-под доспеха из двух плащей, на ходу подтягивая свои лосины и поправляя сползший с головы платок.
- Тебе тоже нужно спать, – сообщает она мягким, сонным голосом. – Если упадёшь в городе, я не стану тебя тащить, ты для меня слишком большой. Ложись.
Дин остаётся на месте, в той же позе, в которой просидел всю ночь, только низко надвигает шляпу.
Молли копается в своих узлах и карманах, а затем укрывает Дина его вонючим плащом, в точности, как делал он прошлым тёмным временем.
- Дерьмовый ковбой, – смеётся она. – Сладких снов.
Он всё же не доверяет ей до конца, хотя они разделили еду и сон, мысль о том, что она похожа одновременно на него самого и на Сэма, пугает его. Он наблюдает за ней из-под шляпы, как она прыгает, чтобы добраться до верхних полок, как нюхает воду из закрытой пластиковой бутылки, как танцует на месте, обнаружив на полу что-то маленькое, чего он не может рассмотреть.
«Сэм, чёрт бы тебя побрал, – думает Дин. – Зачем ты вышел из машины».
Он засыпает, чтобы увидеть яблочный сад, соломенное пугало, приглашающее его к чаепитию и быть разбуженным жалобным плачем Молли.
- Просыпайся скорее, – кричит она, колотя его по плечам, – нужно закрыть всё, закрыть двери и окна.
- Что случилось? – спрашивает Дин, мгновенно поднимаясь на ноги и теряя шляпу, разглядывая её чистое теперь, мокрое лицо.
- Я слышу белый шум, – объясняет Молли, всхлипывая. – Иногда я слышу этот белый шум от радио. Он делает меня такой, больной, сумасшедшей. Очень страшно, они все говорят что-то такое, от чего мне очень страшно.
- Успокойся, – он, встряхивает её за плечи, и она судорожно кивает, трясётся, как тряпичный человечек.
- Сраный шум, – жалуется Молли ему в куртку, обнимая его обеими руками, а затем чуть подпрыгивает вверх, повисая на нём. – Страшно.
Дин подхватывает её под бёдра и садится обратно, к еле тёплому костру, где затухают последние яркие угли. Она держится за него, как держался в детстве Сэм, она снова горячая, даже через одежду, может быть, она всё же больна.
- Страшно, – повторяет.
Молли вымыла голову, пока он спал, и волосы ещё влажные, тёмно-каштановые, чуть вьющиеся, от них пахнет пылью и – Дин узнаёт этот запах – солью. Вот то, что он чуял о ней – соль. Он целует её в лоб, и Молли тянется к нему, вверх, подставляя мокрые губы. Её рот, как сильная морская вода, потому что она плакала, она и сейчас плачет от своего маленького страха, поэтому Дин торопливо целует ещё раз, закрывая обеими руками её плечи. Молли подтягивает выше, вцепившись ему в шею, и он думает, что от неё может быть такой же ожог, как тот, который он принёс из ада. Молли сама развязывает платок на поясе, снимает верхнюю шерстяную одежду, пахнущую разными пожарами, затем нижнюю хлопковую рубашку. У неё сухая, хрупкая как бумага кожа и по всему телу эти слабые пятна: под ключицами, на левой груди, между свода рёбер, как будто она пролила на себя кофе. Она острая, Дин всегда старался держаться от таких как можно дальше.
Когда он собирается снять куртку, она останавливает его со словами:
- Кто-то должен быть одет, потому что в воздухе тоже есть монстры.
Он решает, что она имеет в виду инфекцию, болезнь, что-то, чем она возможно больна сама. Молли стягивает с ног дырявые лосины, отклонившись назад, спиной в остывший пепел. Дин снимает его с её лопаток ладонями, когда она снова прижимается к нему, расстёгивая его ремень.
- Трах – средство от страха, – сообщает Молли, и он улыбается.
Они двигаются медленно, и она не даёт ему ничего сделать, сама поднимается и опускается на его бёдрах, сначала не касается его руками, а затем обнимает за шею.
- Давай, – тихо говорит она.
Молли не издаёт ни звука, как все другие, раньше, только сопит ему в ухо, выдыхая через едва приоткрытый рот, и в какой-то момент снова разжимает руки, откинувшись назад, так, что он едва успевает подхватить её под спину, не прекращая двигаться. Лицо Молли напряжено, она грызёт кончики пальцев.
Дин думает, что это самый странный трах в его жизни.
Когда он кончает, она тихо выдыхает вместе с ним, гладит его лицо руками, смеётся с закрытым ртом, и это похоже на плач. Молли отпускает его плечи, укладываясь спиной в пепел, и бессильно лежит, не сдвигая ног. Дин, наконец, замечает татуировку вокруг её пупка, поверх ещё одного кофейного пятна. Татуировка говорит: «Кристофер». Молли поглаживает её ладонью, а потом запускает пальцы внутрь себя.
- Хочу, чтобы она осталась, знаешь.
- Клёво, – отвечает Дин, всё ещё разглядывая татуировку, и в голове у него нет ни одной мысли о том, что именно происходит, разве что, он раздумывает над тем, чтобы заправить мокрый член в штаны.
Молли вытирает руку о живот.
- Всё верно, – шепчет она, – ты всё сделал верно.
Она поднимается, обходит костёр кругом и вновь ложится. Вокруг одной ноги у неё всё ещё обмотаны шерстяные лосины и колготки.
- Молли, – начинает он.
- Подожди, – недовольно отзывается Молли. – Меня тошнит.
Спазмы сотрясают её тело, голова дёргается.
Снаружи раздаются глухие удары, знакомые ему с ночи.
- Мясные монстры очень не к месту.
Он ничего не понимает, голова кружится, как будто он только что потерял галлон крови, а не обычное количество спермы. Свет поменялся, теперь кожа Молли кажется ему ровной и смуглой, а татуировка выпуклой, потому что её живот растёт. Она поднимается на мысках ног и лопатках, выгибаясь вверх, к потолку, живот тянется, вспухая с каждым её вдохом, и Дин видит только искажённые буквы на нём, когда она начинает кричать звонко и радостно, а грохот за стенами минимаркета усиливается. Молли корчится на полу, испачканными в пепле руками вцепившись себе в бёдра. Она делает что-то у себя между ног, Дин не видит и не хочет видеть, и из неё выскальзывает алое, ребёнок, которого она переворачивает, удерживая за ноги, и он принимается кричать. Молли осторожно перегибает пуповину, всё ещё соединяющую её с ним, покрытым кровью, и прижимает его к груди.
- Кристофер, – говорит она.
Особенно сильный удар отбрасывает придвинутую к дверям полку, они распахиваются, и радио, которого он не слышал прежде, оживает, выпуская белый шум, туман затапливает всё вокруг. Дин не может пошевелиться, думая, что не хочет умирать с расстёгнутыми штанами, не хочет умирать так, не хочет умирать вообще.

Сэм.
Саймон Леонард Берковиц.

Саймон не может усидеть на месте, он ходит перед алтарём из стороны в сторону, молотя воздух руками, как мальчишка перед телевизором, где транслируют бокс.
Саймон глашатай, он кричит и смеётся, он счастлив.
Он говорит:
- Давай, Сэм.
- Сэм, я жду тебя, не подведи.
- Я в тебя верю.
- Слава мальчику-королю.
Сэм поднимается без звонка и объявления победы, мёртвые тела саймоновых детей скатываются с него, покрытые кровью, неподвижные (чья-то рука всё ещё цепляется за край разорванной от плеча куртки). Руки Сэма выглядят так, как будто с них сняли кожу. Дети Саймона грызли его, как крысы, неострыми, но крепкими человеческими зубами, и он грыз их тоже, его лицо в крови, он пил и теперь сыт.
- Спускайся, сукин сын, – говорит Сэм опухшим и мокрым ртом.
Получается не слишком разборчиво, но мистер двадцать девятый, Берковиц всё понимает.
- Или отпусти меня, – добавляет он. – Но я вернусь и обязательно отправлю тебя в ад.
- Вот видишь, – довольно отвечает Саймон. – Ты и сам понимаешь, Сэм, что я не могу тебя отпустить, слишком долго ждал. Всё должно пройти верно, чтобы ты понял, как делаются дела в этом мире, чтобы ты понял, кто ты и чего тебе ждать в конце.
Саймон раскидывает руки в стороны в безмолвном салюте или приветствии. Он больше не глашатай, он выходит на поле и танцует, кружась и выписывая круги, осторожно обходя тела своих мёртвых детей и кровь.
- Между прочим, я оплакиваю их, – сообщает он сам себе или Сэму.
Сэм ждёт, дышит, пот стекает по его лицу, витражи, вызолачивающие куртку Саймона и его волосы, слишком яркие. Он прикрывает лицо, как делает всегда, ожидая удара, чужая кровь из перца и пороха наполняет его до горла, он готов.
- Я теперь сильнее тебя, Саймон, старина. Сколько их здесь было?
- Достаточно, чтобы накормить тебя и твоё будущее предательство, – Саймон Берковиц, уже не кружась на месте и не выбирая чистых участков, куда можно ступить и не поскользнуться, останавливается.
Он падает на колени, высоко поднимая сложенные чашей руки.
- Слава королю, – добавляет он, – долгой и жестокой жизни тебе.
Улыбающийся Сэм молча принимает клятву, прежде чем свернуть ему шею.
Саймон падает на живот, подобрав под себя руки, дёргается и затихает.
Витражи гаснут, гаснет Саймон, золото уходит из его волос, даже черты лица смягчаются. Сэм поднимает плетёный крест и прячет его за пазухой. Когда он оглядывается на Саймона, то тот кажется ему Дином, лежащим со сломанной шеей на полу пустой церкви. Тела саймоновых детей исчезают, но кровь на лице Сэма остаётся, и та, что пропитала затылок и стекает с волос за воротник рубашки – тоже.
Сэм уверен, что всего этого не происходило на самом деле, он толкает плечом церковную дверь, выходя в туман. Он бесцельно идёт, никуда не следуя, достаточно долго, чтобы устать и сделать пустой привал без воды и пищи, чтобы подняться и пойти снова. И когда пора бы наступить рассвету следующих одного или двух дней, он находит Дина на обломках «Семейного магазина Барб и Нэйтана», его лицо накрыто мятой шляпой, он спит рядом с продуктовой тележкой, забитой консервами.

День 15. Кроссовер. Авторский фик "A perfect circle"

Кто сейчас на конференции