Новости

Биг-Бэнг-2017 здесь :)

Изображение С Новым Годом и Рождеством! Изображение

Изображение

Текущее время: 21 янв 2018, 14:37




Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 31 ]  На страницу 1, 2  След.
"И сказал Господь...", Дин/Сэм, AU, R, джаффар 
Автор Сообщение
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 04 сен 2010, 11:25
Сообщения: 26
Сообщение "И сказал Господь...", Дин/Сэм, AU, R, джаффар
Изображение

Название: И сказал Господь: ты не молись о народе сем во благо ему
Автор: джаффар
Бета: pvt. donnie donnie, по направлению к свану
Автор арта: скунс
Пейринг: Дин/Сэм, Дин/ожп, омп/ожп
Жанр: драма, мистика
Рейтинг: R
Предупреждения: Ау, сомнительные религиозные реалии, мат, говорящие оригинальные персонажи.
Дисклеймер: ай дид ит фо лулз
Примечания:
1. Описанная локация никогда не существовала. Городов с названием Хэйлоу (Halo) в Америке несколько, но ни один из них не находится в штате Юта.
2. В тексте существует неточность в области дат. Дни недели и числа действительного 1998 года не совпадают.
От автора:
Прежде всего, хотел бы сказать огромное спасибо тем людям, которым приходилось читать это, особенно на терминальных стадиях, где градус майндфака приближался к абсолюту. Не менее огромное спасибо тем, кто помогал с разнообразными деталями и чертами века, чтобы текст, хотя бы каким-либо своим краем походил на правду. Агонизирующее и вечное спасибо моей героической сестре во интернетах, которая занималась вычиткой и была въедлива ровно настолько, насколько нужно. Прыгающее и толстое спасибо женщине-скале под ником озорной сексуальный трупоед, которая объясняла мне о консолях в 70-х и порядковых номерах грехов. Хэдлайнерское и интертекстуальное спасибо маленькой украинской женщине Lauriel, которая мотивировала автора к работе и бытию методом жестоким, но действенным. Клянусь, я ничего не спёр.
Отдельной строкой спасибо моему фанартисту, Ане, которая за долгостью процесса ни разу не послала меня в жопу и сделала всё просто отлично.
Заранее спасибо тем, кто прочитает хотя бы до середины без вопля: «Автор, где мой винцест?».

Скачать текст в формате doc.

_________________
loose lips sink ships


Последний раз редактировалось джаффар 27 дек 2010, 17:27, всего редактировалось 2 раз(а).

27 дек 2010, 15:51
Профиль
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 04 сен 2010, 11:25
Сообщения: 26
Сообщение Re: "И сказал Господь: ты не молись о народе сём во благо ему",
Изображение

Где червь их не умирает и огонь не угасает.
Мар.9:44

Hello, how low.
Kurt Cobain


2010, Нью-Йорк.

Нужно вычистить ковёр.
Каждое утро, проснувшись, подняв голову от постели, он встаёт на ноги, глядя в пол. Он замечает пятна от соуса и крошки. Каждый день он замечает их снова, как будто они имеют уникальную способность исчезать, как будто иногда ковёр оказывается чистым и новым. Нечто подобное происходит с его сознанием, с его видением себя и мира: некоторые дни оказываются вполне сносными, как вариант – другие же настолько заполнены воспоминаниями, что он с трудом осознаёт, где находится.
Пятна ведут к кровати, и любому ясно – кто бы здесь ни жил, он ленивый и неопрятный ублюдок.
В ванной Эдди Морелло нет зеркала.
Дело здесь не в том, что ему противна собственная рожа, не в том, что он не желает каждый день глядеть на родимое пятно, делящее её пополам. С лицом всё в порядке, это обычное лицо человека, чья собирательная цифра прожитого времени неумолимо движется к сорока. У него мешки под глазами, морщины на лбу, жёсткие складки у губ. Но шлюхи всё равно делают скидки по выходным, и это в некоторой степени держит его на плаву.
Зеркало было снято сразу же, вот оно, стоит, развёрнутое к нему деревянной изнанкой.
Эдди хватает снов, хватает кип бумаги, пылящихся в углах. Каждое проклятое утро он даёт себе обещание – сжечь мягкие, затёртые на сгибах, картонные папки, измельчить серую бумагу протоколов, пахнущих давно остывшим пожаром. Он говорит себе: «Тебе тридцать девять, но у тебя есть член, то есть, ты ещё можешь до него дотянуться, что характеризует тебя с лучшей стороны. У тебя блог и мизерная зарплата. Ты можешь на неё есть и пить, но не можешь съездить, к примеру, в Уагадугу. Ты самостоятельный неудачник, который голосовал за Обаму, наплевав на собственный скепсис. И тебе нужно к Мэл, прямо сейчас».
У Эдди никогда не было проблем.
В самом деле, жизнь уникально огибала его. Сбрасывала своё горящее дерьмо перед соседской дверью, а его обходила стороной. Старинный его приятель, Кларк, даже как-то сказал: «Что-то в тебе есть от Мистера Тефлона», но Эдди тогда ему не поверил. Тогда он считал, что прыщи так же трагичны, как Холокост. Теперь, каждое утро, которое касается его бритой головы светом и воздухом, Эдди, Эдвард Морелло, проклинает тот злокозненный день, когда к нему в руки попала жёлтая брошюра колледжа в Трентоне. Чернила на ней были фиолетовыми, а качество печати – отвратительно. Рука Эдди дрогнула, и он открыл брошюру.
Ему было шестнадцать, когда он сообщил отцу, уронившему пиво на ковёр, что не пойдёт в армию, не пойдёт на юриста и бухгалтера. Эдди решил стать журналистом, самым первым и лучшим корреспондентом. В воздухе, вокруг головы, уже чувствовался запах горящего мяса – так будут пахнуть заголовки. Отец сказал, что, скорее всего, игровые приставки, которые его пальцы так нежно полировали столько времени подряд, наконец, показали своё истинное лицо – технический прогресс сожрал распоследние мозги сынишки. Но Эдди уже тогда знал, что отец не будет против, сколько бы он ни размахивал полуоткрытой банкой из-под пива. Эдди собрал сумку и отбыл в Трентон сразу же после бездарного выпускного бала, где ему так и не удалось никого трахнуть.
Колледж оправдал ожидания Эдди. Их было больше даже, чем полсотни, тех, кого он мог рассматривать как потенциальных соперников (смешной ублюдок!) или потенциальное пушечное мясо для публичного избиения на семинарах. Полсотни таких же дотошных и едких маленьких засранцев, считающих, что одно только удачное сочетание слов в пятничном эссе приближает их к господу богу. И Эдди был одним из них, он и сейчас такой, только спит много хуже, чем раньше, совсем потерял вкус в одежде, совсем перестал следить за своей головой, речью и пузом. Мэл советует ему бегать по утрам, но это Мэл, которая младше его больше чем на двадцать лет. Она может позволить себе эту мудрость. Мэл, Мелисса, называет его Эд. Не Эдвард, не Эдди, не Морелло, сукин ты сын, заплати за кофе, она называет его Эд, и, по его мнению, это слишком коротко.
В кафе, оказывается, такое же утро, как и на улице, как и в его квартире.
Утро везде, ему снова не укрыться, сколько бы он не тянул капюшон, сдутым пузырём повисающий за спиной, как только он снимает его, сколько бы ни прятал глаза. Заказав кофе и услышав, как Толстуха Энн снова отчитывает кого-то за стойкой, Эдди извлекает из рюкзака блокнот в кожаной обложке, нежно придерживая его у корки, будто он ведёт свою пожилую мать под руку. Блокнот ложится на стол, издав глухой, плотный звук. Так падают головы и яблоки по осени.
Пока Эдди снова трёт бритый затылок, начинающий уже темнеть от растущих волос, пока он осторожно переворачивает особенно хрупкие листы, пока всё это происходит, Мелисса бесшумно возникает за его плечом, подкравшись легко и мягко.
- Кофе, Эд? Без молока, Эд? – спрашивает она. – Эд, Эд, Эд. Ты помнишь о наших важных делах сегодня, как только я закончу ночную смену?
- Я помню только тот момент, где твой отец грозится отстрелить мне яйца, – улыбается Эдди, не поворачивая головы. – Спасибо за кофе.
- За счёт заведения, пока Энн не притащила сюда свою гигантскую корму.
- Она тебя уволит.
- А чёрт бы с ней, – смеётся Мелисса, склоняясь к его плечу и почти касаясь его подбородком. Эдди чувствует, что от неё пахнет мылом и, едва уловимо, ванилью. – Ты обещал, Эд. Большая история Эдди Морелло.
Он ждёт её, мягко и трепетно перелистывая блокнот. Эдди касается бумаги, и эта бумага состоит из времени, смерти и ненависти, пусть об этом теперь знают только шлюха, школьный учитель, одна мёртвая старуха с мужскими именем и алкоголик, засевший на свалке в Южной Дакоте.
Мелисса освобождается через несколько часов, и, перед тем как выйти из кафе, он надевает капюшон, напоминает ей, чтобы она не забыла свою куртку и сумку на одном из столов. Она подпрыгивает от нетерпения. Эдди вспоминает, что ей восемнадцать, да, восемнадцать, так она сказала ему, и он вынужден верить её словам.
- Пойдём, – торопит его Мелисса, – пойдём скорее.
Она сжимает его руку под манжетой толстовки, обхватывая пальцами место повыше запястья, там, где бугрится ожог.
- У меня неубрано, – напоминает он, – кони ржут посреди Авгиевых конюшен. Говно только что не падает с потолка.
Она не говорит ничего, только торопит его.
В его разгромленной квартире, где солнце едва пробивается сквозь полузакрытые жалюзи, а на ковре пятна и пыль, Мелисса разглядывает стены, мнёт в пальцах подол платья, подтянув его вверх и открыв колени. Эдди кажется, что от мусорного ведра несёт, кажется, с другой стороны кровати он бросил грязные вещи, которые не смог донести до корзины, может быть, где-то здесь полно использованных гондонов, о которых он забыл.
- Не наступи в пепельницу. Не снимай обувь, вообще не раздевайся, – командует он, но Мелисса уже бросает кеды в угол. Она сразу же снимает куртку, задевая короткий рукав платья, который сползает с плеча, и Эдди шмыгает носом, трёт подбородок рукой. Он хочет предложить ей кофе, хочет одеть её и выставить за дверь.
Она подходит к нему, на носочках, будто бы действительно подумала о его предупреждении, хотя он знает – она точно ни хрена не подумала, и они почти одного роста, она даже чуть выше его, может быть на полдюйма, не больше. У неё светло-карие глаза, крупные, плавные черты лица, как у всех, в ком чувствуется кровь с другой стороны южной границы. В полосах света, когда они падают на лицо, цвет её глаз мягкий, они почти золотые.
- Послушаем Джетро Тул? Может быть, Морисси? – предлагает Эдди. – Покажу тебе свои статьи, ты любишь бесполезное старьё, верно?
Но Мелисса поводит плечом, Мелисса переступает через платье, оказавшись перед ним голой, только на руке остаются браслеты, перепутавшиеся, сошедшиеся в разноцветную, но единую, выпуклую линию.
- О, нет, – говорит он, – тебе нужно домой, Мэл, дорогая.
Но она расстёгивает его ремень, конечно, она делала это и раньше, даже такой смешной мудак, как он, не может так обманываться.
Эдди жаль того времени, в течение которого они не были знакомы, хотя, когда она ещё носила белые гольфы и делала причёску, похожую на цветочную клумбу, он был уже чересчур обожжён, как оставленная в печи глиняная чашка, слепленная наскоро, руками.
И это едва ли сделало его лучше.
Тогда он подхватывает её на руки, и она очень тихая, будто сама теперь боится того, что сделала, но она раздвигает ноги сразу же, как только он стягивает толстовку, пропахшую потом и дымом, оставшись в несвежей футболке, и приспускает джинсы. Эдди гладит её колени, проводит руками по бедрам, с той стороны кожа на них чуть светлее. Она для него вся цвета мёда, тягучего, густого. Она красива, хотя в её красоте ещё нет тяжести, к которой он привык.
- Давай уже, – улыбается она, протягивая к нему руки.
Эдди очень старается.
Они лежат на постели, где левая сторона застелена покрывалом, под которым несмятая, ровная подушка, и Мелисса снова принимается за его член, мокрый и покрытый спермой. Она улыбается блестящими губами.
- Оставь в покое мой хер, будь добра, – замечает Эдди. – У меня травма. Сразу не получится, сколько бы ты ни старалась.
- Он отличный, – заявляет она, сталкивая покрывало и подушку с левой стороны, сминая простыни и укрываясь ими с головой. – Я имею в виду твой хер. Замечательный.
Эдди не делает этого неделями. Не двигает подушку, не трогает покрывала.
- Если ты весь этот год лгала мне, что тебе восемнадцать.
- Конечно, нет.
Полоса света ложится на её плечо, ровно.
- Почему твой ожог такой яркий? – спрашивает Мелисса, ложась на него сверху и упираясь макушкой ему под подбородок. – И какой был бы мой?
- Он ещё горит, думаю, – отвечает он. – А твой бы был бы никакой, потому что у тебя нет никаких ожогов, и не будет.
На тумбочке рядом с кроватью у него лежит стопка новеньких Библий, выглядящих так, будто они только что из печати. Церковь Иисуса Христа Святых Последних Дней очень щедра, но Эдди вовсе не религиозен, он только ищет следы, Библия помогает ему в этом.
- В Юте, – напоминает Мелисса. – Тогда ты сказал, что всё началось в Юте, в каком-то христианском городке посреди мормонского штата.
Она надавливает на его грудь ладонью, упирается локтем, заглядывая ему в глаза, она не спрашивает его разрешения. Удерживает его на месте, принимается медленно тянуть намокшую от пота футболку вверх, обнажая красную реку из огня, пролившуюся когда-то от его плеч на живот и руки.
Тогда Эдди открывает рот, Эдди говорит, и слова получаются верными, настоящими, впервые за долгое время.

Изображение

1998, Хэйлоу, Юта.

- Сойдёт ли камень, летящий навстречу твой башке, за Плутон?
- У Винчестера вчера хоронили родителей, слышала?
- Плутон – самая бесполезная планета. Сам посуди, Джонни, он маленький. У него даже колец нет, какой, к чёртовой матери, в нём может быть толк.
- Наверняка были пьяные в жопу.
- Поглядите на него, даже в лице не изменился.
- Или его мамочка-ирландка отсасывала его долбанутому папаше, поэтому…
- О, Колби, заткнись, у тебя рот сделан из дерьма.
- Заткнитесь все, Эзра идёт.
Сэм Винчестер поднимает голову от парты, потому что Эзра, несомненно, станет началом тишины. Эзра – это мисс Миллиган, мисс даже в свои сухие пятьдесят с большим багажом в сторону шестидесяти. Мисс Миллиган, чьи родители были так оригинальны и так хотели сына, что назвали её мужским именем.
Эзра ходит по коридорам как тень, даже после занятий она остаётся в школе, закрывшись у себя в кабинете и протирая пыль с керамического Иисуса. В этот момент – Сэм однажды видел её через решётчатое стекло на двери – глаза Эзры блестят, она бесконечно проводит по маленькой груди Иисуса сухой рукой. В кабинете у неё полно книг, к которым Сэм бы хотел как следует присмотреться, но она, конечно, не пускает его, только улыбается птичьим ртом с бледными, едва розовеющими губами, когда он задаёт ей наводящие вопросы. Больше от скуки, чем по какой-то ещё причине.
Эзра начинает урок, и Сэм может уснуть до тех пор, пока не услышит её терпеливый выдох рядом с собой. Она никогда не будит его, никогда не принимается орать, как Пилсби или как МакГи, преподаватель алгебры, которому насрать, что Сэм знает алгебру лучше него. Он громко произносит у себя в голове это «насрать», словно разбивает что-то тяжёлое, словно Иисус из кабинета Эзры падает на пол. Возможно, керамика внутри него окажется чуть тёплой, будто стараниями Эзры он жил и дышал, а Сэм пресёк его существование. Так делать всё же не следует, да и Эзра примется плакать, покатятся по бледным щекам, похожим на светлую пергаментную бумагу, прозрачные слёзы. Пусть лучше разбиваются ровные вазы из глины в кабинете истории. В ней Сэм не видит никакого толка.
- Сэмми Винчестер, – изменяет себе Эзра. – Расскажи нам о Плутоне, если хочешь. Можешь отказаться, – предупреждает она, и впереди раздаются смешки, Колби оглядывается на него, изображая языком, как что-то ходит в его рту, скорее всего, член. Колби, вот кому следует разбиться.
- Плутон – десятое по величине тело, обращающееся вокруг Солнца. Малая планета, его масса меньше массы Луны в пять раз. Покрыт льдом. В прошлом году скончался Клайд Томбо, открывший Плутон в 1930…
Эзра ведёт астрономию, хотя ни черта не смыслит в ней, по мнению Сэма, и, наверняка уверена, что бог где-то там, между Ураном и Нептуном, ходит прогуляться по кольцам Юпитера под руку с сыном божьим, Хесусом. Сэм теперь много читает о юге. О жирном мексиканском юге, наполненном суевериями и могилами героиновых баронов. В тех снах, которые не приносят его голове боли, он отправляется на юг в старом автобусе, где кроме него только молчаливая женщина, с сильным британским акцентом объясняющая ребёнку на её руках, что ему не нужно плакать, его отец никогда не найдёт их здесь; девушка с чёрными косами, сплетёнными у конца в одну – она спит на двух сидениях, косы подметают пол – и старик, сцепивший на коленях узловатые пальцы.
Ветер дует Сэму в лицо, он положил ноги на сидение. Край его кроссовки торчит из окна, и, заснув, он теряет её где-то между плато Святого Августина и Сокорро.
Эти сны очень редки, и Сэм знает, они никогда не станут правдой.
- Спасибо, Сэм, – серьёзно хвалит его Эзра.
Он садится, размышляя о том, чтобы отправиться на пустырь сразу после астрономии. Его не интересует валовой национальный продукт и экономические черты века. Сэм ещё гадает, стоит ли вернуться к английскому, но решает обойтись без этого сегодня. Преподаватели неожиданно обретают с ним невероятную мягкость, будто бы они узнали о Дне рождения, который пропускали все четырнадцать лет его жизни. Но не случилось никакого Дня рождения и не случится ещё целых три дня, не считая этого.
Двадцать восьмоё апреля, считает Сэм, отличная дата, чтобы пропустить половину занятий. И у него есть причина.
Свежая могила его родителей пахнет ещё мокрой землёй. Ровный слой дёрна над ней мягкий и пружинящий, единожды прикоснувшись к нему ладонью, Сэм испугался так, как в детстве боялся только воды. Земля просела под давлением его веса, и ему показалось, что он проваливается внутрь, туда, к влажной черноте. К бледным и изломанным телам матери и отца. Сэм думал упасть туда, он уже убрал ладонь, которой опирался на дёрн, намереваясь рухнуть на него лицом, что было бы истолковано, возможно, как проявление эмоций, как горе. Он всегда хотел знать, почему горюющие люди должны падать, выть и кататься по земле. От горя ему хотелось смеяться, хотелось бежать и кричать, чтобы все знали о случившемся. Ему хотелось взлететь и не возвращаться к людям, могилам и земле. Горе приподнимало его над всем этим.
Он бы упал, земля бы просела под его лицом, набилась бы в нос, и трава щекотала бы его открытый рот, но здесь между ним и могилой родителей стало препятствие, которым он обладал с рождения.
Некоторые рождаются с камнем на сердце или родимым пятном, он читал у Бёрнса, что некоторые рождаются не вовремя, но он не выбрал ничего из перечисленного и вместо того, чтобы обладать стигмой, знаком отличия перед временем, Сэм обладал чем-то совершенно бесполезным. Впрочем, он не мог ничего сказать об обладании. Скорее о сосуществовании.
Дин дёрнул его за локти, сильно потянув назад. Оттащив Сэма от могилы, схватил его под руки, потянул вверх, больно, и ему показалось, что их начавшая было стремиться к нулю разница в росте снова стала чудовищно огромной. Дин поставил Сэма на ноги, Дин сжал его плечо рукой и сказал ему: «Стой здесь».
Мать любила говорить Сэму, что Дин ждал его рождения, она рассказывала ему одну и ту же историю о том, как она очнулась в родильном отделении, уставшая, медсестра принесла ей его, спелёнутого, спящего. Она показала его Дину, который молчал, только недоверчиво касался только что родившегося Сэма ладонью – так дети проверяют, настоящее ли то, что предлагают им взрослые – и тогда Сэм открыл глаза и заорал. Он был очень криклив в детстве, первые четыре месяца не давал им всем спать по ночам, и Дин просыпался вместе с родителями, молчаливый, как всегда, наблюдал за ними, пытавшимися успокоить Сэма, заходящегося криком каждую ночь, ровно в четверть первого. Дин засыпал в детской Сэма, и утром отец не мог вести его в группу дошкольного развития, потому как тот не желал просыпаться.
Тогда Дин оставался дома, наблюдая за матерью и Сэмом.
С тех пор прошло четырнадцать лет, старшему брату Сэма Винчестера девятнадцать, и он всё так же молчалив и деятелен. Отец когда-то говорил с Дином об инженерном колледже, потому как время от времени он был хорош в физике, геометрии и алгебре, совершенно не обращая внимания на все остальные предметы, отметки по которым едва дотягивали до D+. Мать говорила Сэму, что Дин сделает всё для него, но Сэм не знал этого, он не знал Дина, и в этом не было для него чего-то странного или неожиданного.
В средней школе ему нужно было написать сочинение о человеке, которым он восхищается больше всего. Он хотел писать о матери, даже подошёл к ней, чтобы узнать больше подробностей о её семье, Кэмпбеллах, которые погибли до его рождения и даже до свадьбы отца и матери, но Мэри только рассмеялась, сказав, что в ней нет ничего примечательного, такого, о чём стоило бы писать, и Сэму лучше написать об отце или Дине. Он долго думал, прежде чем открыть дверь гаража, где Дин возился с «шеви», перешедшей к нему от отца. Сэм, когда был младше, считал, что в ней есть что-то от Кристины, и отец всегда смеялся над ним. Он пришёл к Дину, который был весь перемазан маслом и дизельным топливом. Сэм зашёл, сжимая в руках тетрадь, но стоило ему поглядеть на напряжённую спину брата, как он развернулся и направился к отцу.
Впрочем, тогда Дин заметил его.
- Эй, – ровно сказал он, положив гаечный ключ, – чего ты хочешь?
- Ничего, – ответил Сэм. – Сочинение, – он помахал в воздухе смятой тетрадью. О человеке, которым я восхищаюсь. Бесполезное, – добавил, – из школы.
- Сходи к отцу, – посоветовал Дин и вернулся к работе.
Его спина показывала, что диалог окончен.
Сэм сжал тетрадь в кулаке, отчего она стала ещё более безнадёжной на вид, и направился к саду, где Джон докуривал, верно, шестую пачку Лаки Страйк за день, подстригая ветви чудовищного розового куста, на котором почти никогда не случалось цветов.
- Па, – сказал Сэм, остановившись у Джона за спиной. – Па, мы поговорим?
- Конечно, Сэмми, – ответил Джон, и они сидели у куста, перебросившего свои цепкие ветви на забор, разросшегося и занявшего целый угол небольшого сада. Они сидели на разрытой земле, Сэм вертел в руках смятую пачку, отряхивал плечо Джона от земли, пропитываясь сигаретным дымом.
- Фильтры, – замечал Джон, закуривая, – сделали для девчонок. Когда все женщины начали курить. От этого, Сэмми, рождаются дети вроде того пацана, что задирает тебя в школе.
- К чёрту Колби, – Сэм тряхнул головой. – Ты расскажешь мне о Вьетнаме? Пожалуйста.
- Окей, – говорил он, – доставай свою ручку, сын.
Сэм записывал, пока не стемнело, он всегда считал, что отец мог говорить очень складно, когда речь шла не о работе и не об экономике, когда он не включал телевизор, разражаясь недовольством. Сэм писал карандашом, очень быстро, от карандаша у него темнело и становилось блестящим ребро ладони, потому что с младшей школы он так и не научился правильно ставить руку и правильно держать в ней ручку. Он записывал незнакомые названия и цифры, записывал места, записывал события, отец рассказывал о том, как валялся в госпитале, а рядом с ним лежал рядовой, у которого не было обеих ног. Он орал так громко, что Джону приходилось затыкать уши ватой. Он как откровения господня ждал того момента, когда приходила маленькая медсестра, рыжая и вертлявая, ругань которой была слышна ещё в коридоре, и приносила безногому рядовому морфий. Он успокаивался, а Джон благодарил медсестру, Энни, всех медсестёр звали Энни или Кейли или Кэти, что-нибудь очень простое. Он благодарил её и снабженцев, которые не поставляли достаточно амуниции и продовольствия, но везли вдоволь морфия. «Это было ещё до послевоенных морфиевых скандалов», – сказал Джон. Сэм тогда ещё не знал ни о каких скандалах. Он только писал, запоминал, пока не стало темнеть, и мать не пришла к ним из дома, сев рядом с Сэмом на куртку отца. Дин наблюдал за ними, застыв на крыльце, пока отец не позвал его.
Сэм сдал сочинение, отказавшись читать его в классе, потому что не хотел, чтобы люди знали всё о его отце.
Их не слишком любили в Хэйлоу с самого начала, возможно, из-за дружбы отца с Робертом Сингером, возможно, из-за того, что находясь в одном из немногих насквозь христианских городков в Юте, никто из семьи Винчестеров не посещал церковь.
Сэм спрашивал об этом мать, и она сказала, его дедушка, Сэмюэль однажды показал ей, чего стоит бог и что он, наверное, спит или занят. Она обещала поговорить с ним об этом, однажды, когда он станет старше, но не успела. Джон в ответ на подобные вопросы только смеялся и рассказывал ему, что водил дружбу с одним ирландским священником, который пил лучше него, и тот поведал однажды, сидя чёрным от копоти, земли и крови на размокшем от зимних дождей рисовом поле, что к богу следует обращаться не только по воскресениям и не только со скамьи. Сэм не слишком его понял. Был ещё Бобби, который стал другом отца почти сразу же, как только они переехали, что было так давно, что Сэм и не помнит.
Он говорил о боге следующее:
- Мы с твоей мамой знаем правду о старом пердуне!
И смеялся.
- У вас тоже ирландские корни? – спрашивал Сэм ещё тогда.
- Нет, я коренной американец, – отвечал Бобби. – Здесь дело не в корнях, малыш Сэм.
- А в чём?
Бобби не позволил социальной службе сунуть нос в дом, когда всё произошло. Он стоял на пороге в жёлтом фартуке Мэри, и если бы Сэм мог смеяться, он бы смеялся до колик. Бобби стоял на пороге и отправлял высоких людей в форме и женщину в длинном, закрытом платье туда, где солнце никогда не сияет. Рядом с ним ровно, как солдат на посту, стоял бледный Дин, одетый, будто положенный в гроб, в чёрный выходной костюм отца и от этого выглядящий для Сэма ещё более чужим.
Верхом братского взаимопонимания и любви, случившимся между ними, был короткий разговор перед телевизором в гостиной. Сэм был занят видеоиграми, ожесточённо щёлкая кнопками на джойстике.
- Сыграем? – неожиданно спросил Дин.
Костюм на нём будто бы и не смялся, даже когда он сел на пол, расстегнув пиджак.
- Нет, – ответил Сэм. – Ты уезжаешь?
- Уезжаю?
- Уезжаешь. Всегда думал, что ты хочешь уехать. Я останусь с Бобби. Ты возьмёшь машину и уедешь?
- Нет, – оборвал его Дин. – Я не уеду, ты не уедешь – никто не уедет.
Он поднялся и ушёл.
Иногда Сэм думает, что его брату стоит быть более гибким.
От размышлений к действительности его возвращает звонок, возвещающий о том, что время бесполезного Плутона, охуенного Юпитера с кольцами и прочего, прочего, что могло занимать его одноклассников на астрономии, а также время Эзры – закончилось, и Сэм может отправляться на пустырь.
Он не торопится покидать класс, и Эзра, перебирающая за столом тетради, глядит на него ласково и легко. Она одинаково смотрит на Сэма и всех остальных: животных, насекомых, президента по тв. Что-то проскальзывает во взгляде Эзры только тогда, когда её рука касается маленькой груди керамического Иисуса.
- Как ты, Сэмми? – спрашивает она.
- В порядке, мисс Миллиган.
- Ты можешь захотеть поговорить с кем-то, – мягко говорит Эзра. – Приходи, если захочешь, – и она протягивает ему брошюру, на которой изображена роза среди камней. На брошюре значится: «Позволь вере расцвести в твоём сердце».
- Спасибо, мисс Миллиган, – отвечает он и держит брошюру на весу, будто она может ужалить.
Сэма ждёт пустырь, но сперва в коридоре Колби, Шекли и Стоун, проходя мимо и подражая Эзре, тихими, шелестящими голосами произносят: «Расскажи нам о Плутоне, Сэмми! Ты плакал, когда погибли твои родители? Что-нибудь изменилось в твоём лице, чёртов червяк?».
Сэм поправляет на плече сумку.
- Катись, жалкий уёбок, – орёт Стоун, и крик его отражается от стен коридора.
Когда Сэм выходит за порог, свет бьёт ему в глаза. За спиной слышен голос директора, приказывающего Стоуну повторить слова «жалкий уёбок» ещё и ещё, а также остаться после занятий. Возможно, директор заметит его, направляющегося прочь от школы, позвонит Дину.
Дин сможет сказать ему больше слов, чем за предыдущий месяц. Сэм соберёт их и прикрепит к небольшой доске в своей комнате.
Теперь же он собирается навестить Бобби в «Доме у дороги».

Изображение

Рабочий блокнот Эдди Морелло.

«Зрение возвращается ко мне в машине скорой помощи, я пишу лёжа, едва уговорив медсестру принести мне ручку и бумагу. Мне нужно будет разыскать старика Сингера, потому как он единственный может знать больше остальных. Мне нужно будет вернуться на пепелище, и только так я пойму, что произошло на самом деле. Из полутора тысяч человек выжили девочка, старуха, сопляк и старик. Мне нужно найти Сэма, который прошёл по главной улице, нужно найти брата Сэма, который унёс его к машине и наставил на меня пистолет. Я знаю, он бы выстрелил, если бы я попытался задержать их, мои мозги украсили бы опалённую землю, и сейчас я бы этого не писал. Дин Винчестер был самым нормальным парнем из семейки, он работал в мастерской, пил пиво после работы, возможно, собирался жениться. Возможно. Об этом мне сообщила его бывшая девушка. Она сообщила мне об этом раза два, пять или десять.
Старуха визжала о дьяволе. Я почуял запах пожара ещё тогда, в грёбаной закусочной, а когда спросил девушку, с которой болтал, что за парнишка был здесь и покупал кофе и печенье, губы старухи, слышавшей наш разговор, изогнулись так, будто я спросил о мёртвом чернокожем в полицейском участке, когда-нибудь году эдак в шестьдесят пятом. Она ненавидела парнишку, но я не мог определить причин. Новости, которые удалось посмотреть, пока медсестра промывала и перевязывала ожог, отсыпав мне маленьких жёлтых ублюдков, которые могут заставить не пылать адовым пламенем хотя бы четверть часа, были очень скупыми. Катастрофа в связи со взрывом природного газа. Только кретин поверит в это, но нация состоит из кретинов. Теперь они примутся искать природный газ у себя в саду, среди гномов. Я не могу спать, ожог горит. Следует, наверное, позвонить отцу, сказать, что моя дерьмовая работа принесла сладкие плоды, испробовав которые я больше не усну».

Изображение

2010, Нью-Йорк.

- … это казалось мне самой дерьмовой рутиной, Мэл. После скандала на молочной ферме меня отправляют в жопу мира, чтобы я писал о городишке размером с блоху. Я позвонил отцу, и он смеялся, конечно же. Он считал, что подначивать меня на тему работы – это такая же его обязанность, как выдувать полпинты хереса перед сном.
- А кем был твой отец? – спрашивает Мелисса.
- Мясником, – сухо выговаривает Эдди. – Не думаю, что ему бы понравилось оказаться на моём месте, несмотря на то, что мяса в Хэйлоу случилось много. Пойми меня верно, я всегда хотел оказаться где-нибудь во время боевых действий. Взрывающаяся земля, летящая в глаза. Множество мёртвых людей и горящего железа. Естественно, я хотел этого до Хэйлоу.
- Его ведь нет теперь на карте.
- Нет.
- А где ты был одиннадцатого? – неожиданно спрашивает она.
- Одиннадцатого меня рвало в парке. Я слышал гул земли, и в тот момент блевотина будто бы пыталась залезть мне обратно в горло. А ты?
- Я прибежала к маме и кричала, что башни рухнули. Он спросила: «Какие башни», а потом услышала голос диктора и обожгла себе руку горячим маслом. Но я слушаю тебя.
- Ты веришь мне?
- Я верю всему, что ты скажешь.
- Даже если это похоже на бред алкоголика вперемешку с плохой переработкой романа Дина Кунца?
- Я не знаю, кто это, – улыбается Мелисса. – Я работаю шестнадцать часов в сутки, дорогой Эд.
- Все знают Кунца.
- Кто был в колледже, возможно. Ты рассказывал о том, что заговорил с Сэмом Винчестером только единожды. В той забегаловке, где он покупал кофе и печенье. Ты спросил его о чём-то?
- Да. Но он только рассмеялся и пошёл прочь. Глаза у него были такие, как будто они ничего перед собой не видел. Тогда я понял, что имела в виду старуха.
- Метку Дьявола или что-то? Он был ребёнок Розмари, этот Сэм?
- Кинематограф заменяет образование. Сингер позже объяснил мне, что у него была другая кровь. Возможно, стоит начать говорить о Сингере, потому как всегда стоит начинать с тех, кто ошибался. Бобби Сингер ошибался насчёт того, скольких людей ему стоит считать опасными, скольким ему стоит доверять. Он был охотником. Они всегда ошибаются количественно.

Изображение

1998, Хэйлоу, Юта.

«Дом у дороги» – это место, которого Сэм никогда не понимал до конца.
Ему ясно, для чего существуют заправки и магазины, для чего существует автомобильная свалка, мастерская бесконечно болтающего англичанина, где работает Дин, но для чего существует «Дом у дороги», ему неизвестно. Бар в это время суток всегда полупуст, и у дверей Сэма встречает молчаливый охранник, имени которого он не знает. Сэм обычно бросает рюкзак у двери, тащится к музыкальному автомату, чтобы поставить что-нибудь посвежее, разорвав дребезжание вечных The Animals, закрыв их вечный «Дом восходящего солнца». Бобби по какой-то причине слишком любит эту песню или, напротив, ненавидит. Она играет каждый раз, стоит Сэму ступить на порог.
Он находит «Коробку в форме сердца» и слышит шумный выдох спящего за крайним столом человека.
Сэм остаётся у барной стойки, откуда Бобби всегда пытается прогнать его, будучи занят, время от времени переговариваясь с пожилым и худым как жердь парнем по имени Руфус. Каждый раз, когда Сэм отодвигает тяжёлый стул, производя чудовищный грохот и заставляя всех и каждого в баре повернуться к нему, Бобби прекращает разговор, махнув рукой Руфусу, который возвращается к своему пиву. Однажды Сэм замечает ремень от кобуры на его груди. Тогда он ещё раз настойчиво спрашивает у Бобби о Доме, но тот уклончив, как и всегда.
- Здравствуй, Сэмми, – говорит он и тянется отодвинуть Сэму волосы с глаз, взлохматить их, чтобы он снова стал, по словам самого же Бобби, походить на молодого и голодного пса, – ещё рано, не находишь?
- Занятия отменили, – равнодушно сообщает Сэм.
- Я не скажу Дину, – соглашается Бобби. – Но это первый и последний раз на этой неделе, когда я не говорю Дину. Что думаешь о мае?
- Ничего. Думаю, что потрачу те деньги, которые остались с лета, на пару тяжёлых книг. Может быть, подзорную трубу.
- Закатим праздник, как думаешь? – спрашивает Бобби.
- Нет, Бобби, спасибо.
- Дин просил передать, что вернётся сегодня поздно.
- Я знаю, – морщится Сэм, – он всегда возвращается поздно. Особенно в последнюю неделю.
- Ты должен уважать его решения, – говорит ему Сингер.
- Да, Бобби, я знаю и это тоже. Нальёшь мне коки?
- А деньги, маленький паршивец?
Сэм всегда улыбается этой шутке, даже если в ней и нет смысла. Он пьёт холодную колу, а затем быстро уходит, попрощавшись с Бобби, замечая, что спящего человека в глухом чёрном сюртуке и запылённых брюках, который привлёк его внимание ещё у автомата, уже нет за столом. Наверное, он сел в свою предполагаемую машину и укатил к границе.
Сэм подбирает рюкзак.
Пустырь – его место. Огромное пространство, не подчинённое никому. Он слышал, что все планы по застройке провалились с треском, что-то было не в порядке с грунтом, хотя он никогда не понимал, что именно могло быть не так с огромным комком сухой, рыжей глины, поросшей жёсткой травой.
Пустырь принимал Сэма и молчал вместе с ним. Там он сжигал мусор, образовавшийся в рюкзаке, когда-то плавно перекочевавший из его головы на бумагу. Там он сжёг брошюру, роза на которой извивалась как змея, оплетая слово «вера». Затоптав слабый, едва розовеющий у сердцевины огонь, Сэм уселся на землю, раскрывая мятую тетрадь, где были целы неразборчивые записи об отце, всё то, что Джон когда-то рассказал ему, одиннадцатилетнему.
Он прижимает тетрадь к лицу, вдыхая, пытаясь уловить запах того времени, которого не осталось больше. Тогда он чувствовал духи матери, мягкий и сухой октябрьский ветер; на его руках, пока он писал, ещё оставался запах машинного масла от гаража, где он говорил с братом. Теперь же страницы не пахли ничем. Пустая бумага и крошки графита. За эту неделю Сэм собирался сжечь их множество раз, но его останавливало то, что пустые страницы и слова теперь скрывают правду от каждого, кто мог бы сунуться в тетрадь. Любой, проглядев его заметки трёхлетней давности, пестрящие ошибками и неточностями, решил бы, что здесь нет ничего стоящего, но тетрадь хранила правду. Мягкая обложка, истрепавшаяся до желтизны голого картона в тех местах, где на сгибах с него сошла краска, скрывала маленькие секреты Сэма Винчестера.
В тетради он записывал сны, приходившие после полуночи, когда его горло горело, и он не мог спать от переполняющей его ярости. Тогда у Сэма случались сны наяву, можно было назвать их так, если бы ему пришлось говорить об этом вслух, хотя он и надеялся, что такого никогда не случится. Сны должны были остаться с ним, как и любая правда, которую он знал. Сэм, впрочем, не хотел называть иначе как «картинками, которые кто-то листает перед ним по ночам».
Так он записал впервые, холодной рукой, которая едва держала карандаш.
Сэм боялся картинок с детства, с тех пор, когда он ещё мог вбежать в родительскую спальню, задыхаясь от страха. Он пересказывал некоторые из этих снов матери, и Мэри верила ему не так, как мог верить Джон. Она была внимательна к деталям, однажды записала всё, что сказал Сэм, и её глаза при этом были полны слёз, он видел, как она смаргивала их украдкой, занося руку будто бы для того, чтобы поправить волосы.
Прошлой ночью Сэм видел Эзру Миллиган, простоволосую, одетую в платье, с растёкшимися на груди пятнами от вина, прижимающую к напряжённому горлу распятие с железным теперь Иисусом, видел Бобби, сидящего в кругу людей с ружьями и винтовками. Перед ним стол, на котором среди патронов брошены красные католические чётки, распятия из красного же дерева, яркие, какими их делают на юге. Несколько молитвенников, потрёпанных и старых, сложены у края. Сэм видит крошки крупной соли на руках у людей, каждый из которых внимательно наблюдает за Бобби. Он видел Дина, беседующего с могильным камнем родителей, но не слышал его речи, и рот его брата открывался бесшумно, будто подчёркивая тот факт, что даже через листаемые кем-то картинки Сэму не услышать от него больше, чем он сам захочет рассказать. Купив полпинты виски, Дин пешком отправился к дому Бетти Стерджис, королевы их выпуска, которая вышла замуж сразу же после школы, только сменив платье с выпускного на подвенечное и, едва добравшись до границы штата, оказалась беременной вдовой. Теперь у Бетти две дочери. Она живёт в родительском доме вместе с матерью, принявшейся пить после смерти отца и младшей сестрой Салли, которая учится с Сэмом в одном классе и тоже, верно, будет королевой выпуска вместе с королём Колби.
Сэм трёт переносицу, вспоминая, подталкивая память.
Дин стучит в дверь, Дин стоит на пороге, пока Бетти запахивает халат, убирает назад растрёпанные волосы. На часах пятнадцать минут после полуночи. Дин встаёт на колени перед Бетти, она, быстро что-то шепча, гладит его по затылку, и здесь Сэму становится трудно дышать, оттого, что он не ни в коей мере не должен видеть этого. Бетти впускает Дина в дом, и страница переворачивается, как бы отчаянно Сэм не желал задержаться, увидеть что-то ещё. После он видел закусочную, перед которой за единственным деревянным столом сидит человек в чёрном. Он вовсе не в сюртуке, на нём короткое пальто странного кроя. Тяжёлые ботинки человека покрыты рыжей пылью, будто бы он ночевал в пустыне. Он ест курицу из бумажного пакета, жир стекает по ладоням. Вывеска закусочной светится жёлтым за его спиной, название выглядит как «Бешеный пёс», хотя Сэм знает, что никакого бешеного пса никогда не было, был «Бегущий пёс», что, впрочем, ничуть не лучше.
Последняя картинка даётся ему с трудом. В ней скрежет металла, мелкая дорожная пыль, пар из раскрытого капота. Он видит руку матери и знакомый браслет, который он ловил в детстве, раз за разом пытаясь рассмотреть каждую деталь. Символы, перемежающиеся небольшими, ровными крестами из серебра.
Рука матери придавлена дверью, и под ней кровь. Сэм закрывает тетрадь, его мутит.
Пустырь перед ним, за его спиной, тих.
Здесь никого не бывает, кроме него, иначе бы он не выбрал этого места. Из любой точки можно увидеть три водонапорные башни на пологом рыжем холме, далеко отсюда. Бобби всегда смеётся, что Сэм, верно, пытается разглядеть Гранд Каньон или Большое Солёное Озеро, на котором он так и не побывал, но Сэма не волнует Каньон, не волнует теперь и Озеро. Пустырь – это место, где ничто не может ему помешать и где он знает каждый клочок земли. Однажды ему снится, что он ползёт по пустырю. Он ползёт к поваленному дереву, белому от солнца, рядом с которым стоит Дин, держащий в руках два револьвера и Сэм смеётся наутро очень долго, пугая мать. Он никогда не видел Дина с оружием, а во сне тот выглядит так, как если бы Клинт Иствуд сошёл с лошади, чтобы работать в пиццерии. Сэм ползёт так долго, что весь живот и грудь у него стёрты, так случилось однажды, когда он упал с велосипеда, проехав спиной по угольной насыпи.
Он доползает, когда солнце ровно висит в медно-купоросовом небе, круглое и жёсткое. Птица проносится над его головой, когда он поднимается с колен. Дин отдаёт ему револьвер, и поит водой с ладони, Сэм тычется в неё губами, будто он не может держать голову, будто он ребёнок. Вода отдаёт железом, временем, чуть солёная. Когда Дин приближает его лицо к своему для поцелуя в лоб, Сэм видит, что у него жёлтые глаза. Здесь он просыпается, мотая головой, словно в уши ему, как собаке, натекла вода.
Он смеётся над этим сном утром, смеётся над ним в середине дня, но ему становится страшно к вечеру.
Дин никогда не трогает его. Между ними не случалось даже обычных детских потасовок, а позже – потасовок, обычных для подростков, между ними не случалось никакого телесного контакта, и Сэм всегда удивлялся рассказам матери о том, что в его неизвестном детстве, из которого у него нет ни одного воспоминания, Дин носил его на руках часами. Расхаживал по крыльцу, вцепившись в него, как маленький часовой.
Тот Дин, которого Сэм помнил от времени падения с велосипеда и осознания того, что Винчестерам, а особенно ему, не рады в Хэйлоу, почти никогда не касался его. Сэм не понимал этого, но уважал установленное Дином расстояние между ними. Большую часть времени Дин говорил ему: «Доброе утро», хотя ни одно утро после девятилетия Сэма не было для него особенно добрым; Дин спрашивал: «Где отец?», и на этом всё заканчивалось. Большую часть действительного времени Дин не видел Сэма, его взгляд словно скользил по поверхности вещей, и круг этих вещей не включал младшего брата.
Сэм знал, что у него были проблемы с учёбой и вниманием. Было время, когда родителям пришлось изрядно потратиться, чтобы приглашённые преподаватели растолковывали Дину основы физики. Учась в школе, его брат был не таким, как Сэм, его будто не замечали, а когда замечали, то никто не смел разбить ему нос на перемене, между алгеброй и географией, оставить его лежать под деревом и чувствовать, как кровь стекает по подбородку за воротник рубашки.
Дин Винчестер был молчаливым парнем-механиком, а не ёбнутым парнем-механиком.
Сэм кладёт тетрадь себе на живот, опрокидываясь на спину и подставляя лицо апрельскому солнцу, не набравшему пока полной разрушительной силы. Он закрывает глаза, засыпает спокойным полуденным сном, ветер падает на него, отбрасывает волосы со лба. Сухая, невысокая трава за его спиной качается. Сон Сэма тих, пока он не просыпается, чтобы увидеть свою мать, медленно идущую к нему.
- Мама, – говорит Сэм, садясь, и ветер оставляет на его лице пыль и запах её духов.
- Сэмми, – улыбается Мэри, приближаясь к нему.
Страх мешает ему протянуть руки, обнять её. Сэм знает, что она мертва, он видел её жёсткое, бледное тело в морге. Оно было вымыто, хотя на коже всё ещё оставались едва заметные следы крови.
Она останавливается, не приблизившись к нему, она будто бы видит его не на земле, а в воздухе, она смотрит прямо, словно Сэм намного выше, нежели теперь, этот высокий Сэм стоит рядом с ним настоящим. Мать всё повторяет его имя, ощупывая воздух, и рот её наполняет кровь, кровь расцветает на груди, заливая домашнее платье, волосы становятся мокрыми, и Сэм знает, что в день аварии шёл сильный дождь. Редкие деревья у дороги, должно быть, гнулись от ветра, сухая земля Юты впитывала крупные, частые капли, кровь его родителей на вымытом асфальте, бледнея, истаивала.
Кровь изо рта Мэри стекает на подбородок, мгновенно светлея, а она застывает вся, с поднятыми руками, будто бы положив их на чьё-то лицо, и, залитая дождём, освещённая апрельским солнцем, его мать, переживающая свою вторую смерть на его глазах, исчезает; только трава, в том месте, где она стояла, остаётся мокрой. Сэм подползает к быстро высыхающему клочку земли на локтях, принимаясь рыхлить его пальцами, но нет уже ни следа воды или крови, поэтому он замирает, зажмурившись, а затем снова широко открывает глаза, так что от напряжения тянет нижние веки.
Но Сэм прекрасно знает, что нельзя очнуться наяву.
От страха он едва может вдохнуть, оглядываясь, думая, что скоро перед ним появится отец, осторожно, мягко улыбающийся, так, как он улыбался всегда. Его добрый и спокойный отец с проломленным черепом, из которого на плечо медленно вытекает кровь. Сэм замирает, моргая. Он не уверен, что следует подняться, не уверен, что следует лежать, но он всё никак не может определить, как ему дышать дальше.
Он запомнил движение глаз на бледном лице призрака матери, как её губы складывали его имя, когда она держала в своих ладонях чьё-то лицо из воздуха.
Он поднимается на ноги, нетвёрдо, шатаясь, он вертится под солнцем и впервые пустырь не кажется ему убежищем, абсолютно белым местом, где до него никому нет дела, и только ветер будит его, когда он заснёт. Пустырь наполняется шёпотом и словами, рассыпанными между звуками ветра, как бусы, и Сэм хватается за голову, стараясь не слышать и не вслушиваться. Он оборачивается – ветер бросает ему в лицо пыль и другого призрака, вопящего, что он должен бежать отсюда немедленно. Призрак исчезает, пройдя через него, он чувствует холод, как если бы зима, которой никогда не случалось здесь на самом деле, положила руку ему на плечо, наклонила его голову к земле, и от её ладони у него смёрзлись бы грудь и живот.
Схватив рюкзак, Сэм забывает о тетради, ручке и карандашах, которые выпали из карманов его штанов, он бежит.
Он бежит быстрее, чем на проваленном когда-то кроссе, когда он наступил на мёртвого, раздавленного автомобилем опоссума, быстрее, чем бежал из дома, когда субботним вечером из дождя пришёл Бобби и сообщил, что его родители мертвы, он бежит, не разбирая дороги и не открывая особенно глаз.
Сэм останавливается у закусочной «Бегущий пёс», за деревянным столом перед которой сидит давнишний человек из «Дома у дороги» и ест курицу, как в его сне. У человека простое, незапоминающееся лицо, в которое Сэм вглядывается, хватая губами воздух и чувствуя, что сейчас ничто не удержит его от того, чтобы не блевать на землю.
- Как дела, малыш? – спрашивает человек, салютуя ему куриным крылом.
Сэм срывается с места и бежит дальше, чувствуя желчь в углу рта.

_________________
loose lips sink ships


Последний раз редактировалось джаффар 29 дек 2010, 13:30, всего редактировалось 2 раз(а).

27 дек 2010, 15:57
Профиль
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 04 сен 2010, 11:25
Сообщения: 26
Сообщение Re: "И сказал Господь: ты не молись о народе сём во благо ему",
Изображение

Рабочий блокнот Эдди Морелло.

«В две тысячи первом мне удаётся найти Бобби Сингера.
Переезжая с места на место в течение четырёх лет, этот старый ублюдок заставил меня истратить все сбережения, которые когда-либо существовали на моём счету, и даже три недели заниматься рубкой леса в Висконсине, но я нахожу его под самое Рождество, я стою на крыльце его дома, закрытого огромной автомобильной свалкой от дороги и проезжающих машин. Коричневый бульдог, на лбу у которого светлое, будто протёртое пятно, выжидает, чтобы вцепиться мне в ногу, когда я стучу в дверь, и Сингер открывает, поправляя на носу очки. Он смотрит на меня так, будто я должен воспламениться от одного только его взгляда, он говорит: «Я ничего не покупаю и не продаю», хотя в его лице я уже замечаю узнавание, беспричинное, честное. С этими заметками, с этим делом и блокнотом, с этими списками мертвецов, глядящих на меня из стока раковины, когда я умываю лицо утром, я начинаю писать так, как будто Чарльз Диккенс в несчастливый день выпил дерьмовый коктейль и решил начать плохой роман с присутствием слов «грязный» и «история» в названии. «Пустите меня, Роберт, драл бы вас дьявол», – говорю я, поставив ногу на порог, хоть это и не выглядит угрожающе. Бульдог неприязненно смотрит мне в область паха. «Сидеть», – приказывает Сингер, и тот, завиляв хвостом, отходит на другой край веранды…
Дом Сингера похож на библиотеку, в которой поселился психопат. Всюду книги, которых не держит ни историографический музей, ни, тем более, церковь. На вытертом ковре, закрывающем тёмный пол с пятнами плесени, я вижу бутылки, что явно говорит мне о памяти, не оставляющей Сингера, вцепившейся ему в яйца так же, как его бульдог собирался вцепиться мне…»

Изображение

1998, Хэйлоу, Юта.

Дин Винчестер – это тот молчаливый парень из мастерской. Странный, но не с припиздью, как его вернувшийся из Вьетнама папаша.
«В этом семействе, видимо, дурная кровь катится по отцовской линии, и старшему крепко повезло, что он хотя бы частично пошёл в мать».
Едва начав понимать, почему его отец никого не приглашает в дом, пересекая спорный рубеж четырнадцатилетия, Дин запоминает эти слова очень хорошо, даже слишком хорошо, у него есть эта возможность, потому как они повторяются часто.
Он не помнит, с чего началась неприязнь богобоязненных и не таких уж плохих, обычных, самых обыкновенных людей в Хэйлоу к ним, теперь ему кажется, что стоило только им пересечь границу штата, а на грузовике отца уже сияла опаловая надпись: «Ему насрать на Иисуса вашего Христа и вашу церковь». И Дин не уверен, в церкви ли дело, дело ли в том, что они были из Канзаса, маленького и чистого Лоуренса, который мало чем отличался от Хэйлоу. Возможно, местным не нравились их аккуратные, перевязанные светлой бечёвкой коробки, которые отец, одну за другой, заносил в дом в восемьдесят третьем, когда Дину было четыре года. Он хорошо помнит этот момент: он разглядывает рыжую пыль на своих кроссовках, держась за край одеяла своего младшего брата, дремлющего у матери на руках.
У Джона Винчестера был ПТС. Не явный, какой часто любят показывать по тв в рубрике экстренных новостей, в которой обезумевший ветеран расстреливает людей в супермаркете, тихая, если так можно было выразиться, военная травма, заключавшаяся в том, что изредка он пил больше обычного и отрубался на руках у матери, качавшей его как младенца. Но отец не был одним из тех солдат, возни с которыми их жёнам доставалось больше, чем с малыми детьми. Дин часто слышал, как Джон просыпается среди ночи с хриплым, шумным выдохом, и это похоже на то, как на канале Дискавери выдыхает загнанный олень, окружённый охотниками или хищным зверьём.
Дин даже думает об этом, об отце, бегущем по лесу в своей куртке, в которой он вернулся с войны, покрытой светлыми, выжаренными солнцем пятнами. У края леса оказывается поляна с сухими спилами пней, там его отца окружают волки, тёмные и поджарые. Глаза Джона мягкие, так он всегда глядел на Сэма, когда тот лежал на широком диване в гостиной, тянул вверх маленькие руки, пытаясь дотянуться до отцовских пальцев. Глядя на волков с узнаванием и любовью, Джон Винчестер поднимает руки вверх, в салюте сдавшегося и побеждённого.
На этом моменте Дин захлопывает книгу, которую всё равно не может читать.
Он знает, что избирательная неприязнь жителей Хэйлоу начинается с того суеверного дерьма, которое смешило его раньше и злит теперь. Дин помнит о Молоте Ведьм и другом молоте, гуляющем здесь, в христианском городе. Возможно, стоит начать с того случая, когда годовалый Сэм заходится отчаянным плачем на руках у священника, дёргая того за рясу. Он не успокаивается, пока пастор с лицом очень удивлённой собаки, скорее охотничьей гончей, какими их рисовали на гравюрах раннего средневековья, передаёт Сэма обратно, отцу, на груди у которого он успокаивается, вцепившись в джинсовый воротник. Джон, шутя, отказывается от крещения.
Население города чуть больше полутора тысяч человек, и Дин может перечислить достаточно фамилий семей, живущих в Хэйлоу, не двигаясь с места с момента его основания. Того счастливого года, когда президент расщедрился на землю и бывшие фермеры, не задумываясь о том, что они станут делать в пустыне, рванули в Юту как в землю обетованную, спасаясь от стрёкота саранчи, несущей на плёночных крыльях запах голода. Почти все люди, живущие в Хэйлоу, посещают церковь. Они не фанатики, не затворники, они верующие люди, которым всегда есть дело до того, что происходит у соседей.
Когда Сэм подрастает, у него начинаются проблемы с другими детьми. Он неконтактный, часто болеет, он слабый, и Дин думает даже, что у него, возможно, то же самое, что сказала ему полная негритянка, это смешное расстройство внимания, над которым всегда потешался Джон Винчестер, замечая, что его дети нормальные, обыкновенные и могут думать и решать все вопросы вокруг себя так, как им наиболее удобно. Сэм остаётся с матерью до школы. Никаких детских садов, кружков раннего развития. Сэм-затворник остаётся дома, он путешествует сам с собой, чаще всего его можно найти в саду.
На вторую неделю посещения младшей школы Сэм возвращается домой в крови. Его лицо кажется оранжевым, он размазывает кровь обеими руками, зажимая нос и рот. Дрожащим детским голосом Сэм сообщает отцу, что он, кажется, убил человека. Джон роняет газету, бежит к младшему сыну, возможно, так он мог бежать к раненному сослуживцу в 73-м. Ладонью он подхватывает Сэмов подбородок, ощупывая горло.
- Что, что случилось? – спрашивает Джон, глядя на тёмные капли крови на новом рюкзаке сына.
- Он сказал, что я выродок, – объясняет Сэм. – Кажется, я его убил, потому что камень был тяжёлый.
- И где он теперь?
- Пошёл домой, – пожимает плечами.
Джон, до этого стоявший перед сыном на коленях, мягко садится на пол.
- Сэмми, – спрашивает он, – если ты убил его, то как же он пошёл домой?
- Я читал библию у Бобби. Там сказано, что побивание камнями приводит к смерти. Папа?
Джон смеётся, перекатившись на спину.
Дин не решается ступить на ковёр, где цветут капли крови его младшего брата.
Возможно, всё начинается с этого. Возможно, Сэм просто не был рождён для Хэйлоу, он был рождён для других мест, выше и лучше этого.
До конца апреля, гремящего холодными дождями, Дин уверен, что он сам был рождён, чтобы остаться здесь до конца, до крепкого, деревянного гроба.
Но гроб предназначен не ему, хотя он и выбирает его.
- Давай-ка, Дин, погляди, – Джесси раскладывает перед ним каталог. – Чёрный. Морёного дуба. Он красив, как дворец.
Джесси учился на год позже Дина, он успел попытаться поступить в колледж в Айове, провалиться в этой попытке и вернуться обратно.
- Ты бы какой себе взял? – спрашивает он у Джесси, нехотя перелистывая страницы, где на белой мелованной бумаге каждый гроб выглядит привлекательно для потенциального покупателя, хотя это всего лишь кусок дерева, через который черви потянутся к его родителям.
- Морёный дуб, – не моргнув глазом, врёт Джесси.
Морёный дуб стоит почти восемь тысяч долларов.
- Иди-ка ты на хуй, Джесси, – сообщает Дин на всякий случай, пока костлявый продавец сосредоточенно кивает, бормочет, что понимает и принимает горе. – Сосна. Белая. Штука, может быть, полторы.
Нотариальные конторы выбивают у него почву из-под ног. Дин никогда не думал, что так скоро станет единственным, кто обходит дом, чтобы поглядеть, выключен ли свет. Сэму нет никакого дела до света. В день смерти родителей его брат кажется потерянным, как будто ему снова чуть больше трёх, и он отпустил руку отца на осенней ярмарке, потерялся в толпе, крутясь на месте и плача. Сэм садится на ступени, ведущие на второй этаж, в его комнату, и сидит там. Он молчит, пока Бобби объясняет, что случилось, молчит, пока Дин пытается сказать ему, что всё будет хорошо. Он не знает, как сделать это. Честно говоря, он даже не произносит этой фразы, занеся руку, от которой Сэм дёргается, испуганно глядя на него, и Дин проклинает всё на свете, хотя ясно, что Сэм только удивлён.
Может быть, Дину следует рассказать о своём правиле, страхе и некоторых других вещах.
- Это Сэм? – спрашивает он у матери в роддоме, поднимаясь на мысках кроссовок и заглядывая в прозрачную кювету, где, повернув на бок голову, дремлет Сэм в свою первую ночь на земле.
- Да, Динно, – улыбается Мэри. – Он твой. Наш. Нас теперь больше ровно на одного.
Дин не придаёт значения её словам, ему четыре. Он ещё не так хорошо говорит, он рассеян. Упирается ладонью в тёплый бок брата, где под слоями ткани быстро, как у птицы, стучит сердце.
Сэм растёт, Дин понимает, что что-то не так. Сэм не похож на других детей, он сильнее в мысли. Однажды Дин понимает, чем его брат так остро отличается от остальных, исключая тот факт, что он не посещал подготовительную школу. Сэм ищет ложь. Расталкивая книги на полке, переворачивая корзинку с игрушками, даже копаясь в сорняках, оставленных отцом рядом с безнадёжно-уродливым розовым кустом, Сэм ищет ложь. И Дин не знает, откуда в нём поселилось это утверждение, но его брат будто бы бог, он задаёт только верные вопросы.
Любой бы сказал, что подобный интерес и тщательность в отношение младшего братишки нехарактерен, не слишком понятен. Мать никогда особенно не нагружала его обычными братскими обязанностями, не просила даже приглядеть за Сэмом. Отчасти потому, что он был спокоен, с ним не возникало особенных детских проблем и казусов. Он был слишком внимателен для этого.
После пятнадцати мать с отцом предоставляют Дину полную свободу слова, выбора и утверждения, условившись только на том, что если он возвращается домой последним, после того уже, как выключен свет, то обязан перепроверить замок.
Тогда Дин приобретает эту привычку, обходить дом, когда вся его семья спит.
Казалось бы, у него полно свободного времени, чтобы посвятить его всему тому, чему должен посвящать время американский подросток. Кассетный плеер, который он таскает за поясом, старый и поцарапанный, но он не хочет нового, и карманы его куртки, подаренной отцом, набиты батарейками. У Дина не слишком хорошо с друзьями и прочим, что положено считать важной составляющей социальной жизни. Возможно, тому причиной его привычка молчать большую часть времени, изредка отпуская не самые понятные шутки. После четырнадцати, Дин, впрочем, понимает, что лучше говорить с девчонками. Они слушают внимательно, им нравятся его молчание и шутки, к тому же, чем старше становятся девчонки, тем больше внимания они уделяют именно ему, а не болтливым одноклассникам.
Дин начинает с Бетти Стерджис, которая не глядит на него в школе, едва поводя плечом, когда он проходит мимо, сутулясь, несмотря на не слишком высокий рост. Бетти куда более внимательна к нему в шесть часов утра, когда солнце едва показывается за изгородью, она прижимается к его груди, а его член, ещё мокрый от её крови, оставляет отпечаток на животе. Бетти заглядывает ему в глаза, Бетти улыбается, когда он помогает ей подняться, одёргивает на ней платье, она смеётся, говоря: «Ты со мной как с ребёнком». И он спрашивает её, больно ли это было, а она гордо задирает подбородок.
Проводив Бетти Дин возвращается в сад, и находит там отца, который сидит на земле. Пара пустых пачек Лаки Страйк валяется подле него.
- Пап? – спрашивает Дин.
- Вы шумели, – улыбаясь, объясняет Джон. – Другого места не нашли.
У Дина краснеют уши и шея, а лицо остаётся белым. Он тянется было к третьей пачке, лежащей у самых ног отца, но тот бьёт его по руке.
- Ещё не всё дозволено кесарю, – сообщает Джон. – Старшая дочь Джоны Стерджиса, правда, не самый лучший выбор.
- Я знаю, – отвечает Дин. – Это ничего.
Это ничего случается часто.
Он получает записку от Бетти, где значится, что он никому и никогда не должен рассказывать о случившемся. И всё остаётся по-старому. Он ничего не может сказать на большинстве предметов, только физика вызывает в нём интерес, раздел механики кажется настолько знакомым, будто бы посреди урока Дин вернулся домой и сел обедать. Пока он оканчивает школу, пока спорит с матерью насчёт колледжа, пока безмолвно наблюдает за братом, растущим тихо и особенно, удерживаясь внутри семьи и, одновременно, снаружи, проходит два или три года.
Однажды, отправившись на выходные, в пустыню, что он часто делает, когда не приходится дежурить у Ларри в мастерской, Дин добирается до Гранд Каньона, спит в машине, слушая Эрика Бёрдона и The Animals, старые кассеты отца, которые тот отдал ему на четырнадцатилетие, сказав, что помнит эти песни так хорошо, что ему больше не нужно их слышать, для того, чтобы они играли в голове. Дин думает о том, что станет со всеми ними дальше, и ему на ум не приходит ничего. Даже в 97-м, за год до смерти родителей, он всё ещё не знает, что ему делать, не представляет, как однажды уедет или купит свой дом, отдельный, чтобы навещать семью на выходные и праздники. В 98-м Бетти уже вдова, а Салли, её младшая сестра, такая же бойкая, как Бетти когда-то, до рождения двух дочерей.
Дин ходит к Бетти почти каждую ночь, вызывая скупое неодобрение в глазах её матери, с которой он иногда встречается по утрам, за завтраком, держа на одном колене малышку Лиз, и показывая старшей, Анне, фокус с исчезающей монетой. Бетти часто говорит, что лет ему намного больше, чем есть на самом деле. Особенно тогда, когда она кладёт детей спать с матерью, закрывая дверь в свою комнату. И они накуриваются, Дин пьёт пиво, а она – дешёвое сливовое вино. Они трахаются на полу, Бетти шепчет ему в горло, как она хочет сбежать, бросить Лиз и Анну, сбежать, чтобы они с Дином прокатились по всем штатам на его чёрной машине, и чтобы он трахал её на капоте, где-нибудь в Массачусетсе.
Но утром Дин встаёт и уходит.
После её слов о побеге он обычно не появляется неделю или две, и тогда Бетти сама приходит к нему, они сидят на ступенях дома, она кутается в шерстяной свитер, наброшенный на плечи, с завязанными у шеи рукавами, она всё ещё ребёнок и ничем не отличается от той себя, которая плакала и стонала под ним в саду три или четыре года назад.
- Жаль, что ты родился таким старым пердуном, – шутит Бетти. – Заверчу с твоим младшим братцем, вдруг он сговорчивее.
- Это у тебя вряд ли получится, – смеётся Дин. – Он ещё хуже меня.
Возможно, что-то мелькает в его глазах в этот момент, какая-то бледная часть правды, потому что Бетти внимательно приглядывается к нему.
После смерти родителей он не появляется у неё обычную неделю, и на похоронах не даёт ей подойти ближе, хотя она пытается, одетая в чёрное, длинное платье, глухое и делающее её старше лет на семь. Оно осталось у неё со времён похорон отца. Она тянется к его плечу, но Дин, под неодобрительным взглядом Лоры Стерджис, матери Бетти, перехватывает её руку, сильно сжимая пальцы. На похоронах получается только священник с усталым лицом, зачитывающий молитву, Бобби, завязавший отросшие, седые волосы в аккуратный хвост и вычесавший бороду, Сэм, не надевший ничего чёрного и Дин в костюме отца, похожем на тот самый гроб морёного дуба, который так настойчиво пытался продать ему Джесси.
Священник зачитывает молитву, гроб погружается в землю.
Дин остаётся один на один с братом и домом. Он не знает, что ему делать, как вести себя. У него получается только поставить перед Сэмом, сосредоточенно лупящим большим пальцем по пусковой кнопке старого джойстика, тарелку с едой, к которой – Дин знает – тот не притронется; больше не получается ничего. Все эти мелкие дела и обязанности, которые, как он считал раньше, не стоят и не весят ничего, тяжелы.
Вечером Дин направляется сначала на кладбище, а затем к Бетти, и к тому моменту, когда он оказывается у её двери, он уже пьян, полупустая бутылка виски из супермаркета зажата в его руке, и он уверен: если дверь откроет Лора, то она пожелает ему провалиться в ад. Но к нему выходит Бетти в светлом, не запахнутом халате, под которым футболка Перл Джем. Дину не хочется говорить ей ничего. Он помнит о том времени, когда она была маленькой и заносчивой, правду о ней знал только он, и, доедая сэндвич на скамье, на тренировочном поле, где она задирала ноги в своей жёлтой юбке под пристальным и жаждущим взглядом своего будущего мёртвого мужа, он был спокоен. Все эти годы он был тем, кто знает правду и молчит, он хочет молчать и теперь. Поэтому он становится на колени, утыкаясь лицом ей в живот, целуя его через халат, на котором остаётся слюна. Они снова запираются в комнате Бетти, намереваясь быть очень и очень тихими, потому что Анна и Лиз спят здесь же, на кровати, укрытые одним огромным одеялом.
Но ничто не способно удержать Дина от того, чтобы наблевать на ковёр, и Бетти истерически смеётся, едва успев отскочить.
Проснувшаяся Анна трёт глаза. Свесившись с кровати, она приветствует Дина высоким детским: «О!», а он улыбается ей мокрым ртом и думает, что лицо его, наверное, всё в блевотине.
- Извини, – безрадостно говорит он Анне, пока Бетти вытирает ковёр.
В заблёванной одежде он отправляется домой, и Бетти с Анной на руках на прощание целует его в лоб, быстро захлопывая дверь.
Дин медленно тащится мимо пологого холма, мимо когда-то организованного, но забытого поля для гольфа, он идёт к своему дому, где на крыльце его встречает Сэм, одетый в куртку отца.

Изображение

Изображение

2010, Нью-Йорк.

- Ты пытался?
Солнце переместилось, Эдди полагает, что, верно, уже четыре пополудни или даже больше. Мелисса сидит, обернув вокруг себя покрывало. У неё очень внимательный вид, как когда-то у него, в колледже.
- Пытался привлечь к этому внимание. Я заебал начальника полицейского участка округа настолько, что как только он видел край моего затылка в толпе, у него приключалась нервная чесотка. Но что я мог сказать? В то время даже зажигалка вызывала у меня панический ужас. И я трясся и потел, чувствуя, как страх наполняет мой живот. Я мог бы потрясти библией и заорать, что видел дьявола, шагающего по земле, дьявола, который зашёл однажды пообедать да так и остался в штате, он, верно, и теперь где-то там, но они бы вызвали мясной вагон, чтобы меня увезли в госпиталь для душевнобольных. Ты знаешь, как копы относятся к ёбнутым журналистам, которые предоставляют им бесполезные сведения, те сведения, которые невозможно подшить к делу? Тем временем у них на руках полторы тысячи мертвецов, от которых не осталось следа. Им нужно, чтобы так было и дальше. Имена и фамилии, причины и следствия – не нужны.
- А ФБР?
- Я просидел полгода в федеральной тюрьме за дачу ложных показаний, как это тогда было названо. Явился в здание, сел под дверью судьи и принялся орать, что полторы тысячи призраков зайдут к нему на Рождество, если он не подвинет свою жопу. Меня тогда уволокли в комнату для допросов, – Эдди запинается, неосознанно шарит рукой по кровати в поисках футболки.
- Нет уж, Эд, – Мелисса держит её в руках, помахивая у него перед носом. – Что случилось в комнате для допросов?
- Я не помню, – уклоняется он. – Всё как в тумане. Возможно, они били меня по почкам.
- Эдди, – напоминает она, кладя обе ладони ему на живот и поглаживая его.
- Я не помню, Мэл, дорогая.
- Ты не хочешь говорить.
- Потому что всё это происходило у меня в голове. Мне привиделось.
- Что привиделось, Эдди, – она придвигается ближе, отпустив покрывало.
Он видит её грудь, напряжённые, кофейного цвета соски.
- Женщина с жёлтым лицом. Знаешь, в этих помещениях всегда такой свет, который заставляет тебя потеть под лампами, может быть, это свет заставляет тебя видеть то, чего на самом деле нет. Лицо женщины было таким, будто она проходила завершающую стадию желтухи. Но в аккуратно подведённых глазах стояла нефть. Она взяла меня за горло и слегка сжала, слегка, как ребёнок чуть надавливает на панцирь майского жука, чтобы он зашевелил лапами. В тот момент я проклял всё на свете и взмолился богу, хотя не знал ни одной молитвы. Я только повторял в голове: «Убери её отсюда, убери». И она засмеялась, как будто слышала то, что я говорил, наравне с богом. Отпустила меня и ушла, а затем её коллеги проверили меня на детекторе лжи и впаяли полгода. Уютная одиночная камера. Я читал Мольера.
- Ты не говорил, что сидел, – добавляет она, когда Эдди ждёт, что в её глазах мелькнёт недоверие или что-то подобное, что мелькало на лице пастора, к которому он однажды обратился.
- А должен был?
- Наверное, нет.
- Я пополнил когорту тех уёбищ, которых показывают обычно в фильмах об НЛО. Пострадавших за правду. В тюрьме мне пришло письмо о смерти Эзры Миллиган. Оказалось, моё имя было упомянуто в её предсмертной записке.
- Что она сделала?
- Исписала всю мотельную стену цитатами из откровений Иоанна и повесилась, выцарапав на балке: «Эзра была здесь». Мотель был не из лучших, постояльцев проверяли и беспокоили нечасто. Ты, может быть, мёрзнешь?
- Почему ты решил? – улыбается Мелисса.
- Окно открыто. Сейчас начало сентября. Твои соски очень твёрдые.
- Эд.
- Мне нужно отвлекаться, Мэл, – объясняет он, сквозь шум в голове и усталость горла. Эдди давно не говорил так много, так долго и так последовательно. – Иначе я не знаю, к чему меня приведут эти откровения. Может статься, я ебанусь и достану пистолет.
- Хочешь поговорить о моих сосках?
- Немного. Но этого уже достаточно. Я прибыл в Хэйлоу двадцать шестого августа одна тысяча девятьсот девяносто восьмого года. У Сэма Винчестера, как я пойму позже, были отличные летние каникулы. Невероятно насыщенные.
Шрам от ожога шевелится где-то у его плеча. Эдди шумно выдыхает. Забыв о футболке, он сжимает руку Мелиссы на своём животе.

Изображение

1998, Хэйлоу, Юта.

Пустой дом пугает его.
Призраки, выросшие на пустыре, могут добраться и сюда. Сэм впервые ощущает такую явную потребность поговорить с кем-то, кому он бы мог рассказать клокочущую внутри него правду.
Он надевает куртку отца, брошенную в прихожей, как если бы тот был дома, перед телевизором. Все вещи его родителей остались на местах, он решает, что они останутся надолго, так и должно быть. Он думает лечь спать, съев зубную пасту, надеясь, что она вычистит желчь изнутри, потому что, сколько бы он ни полоскал рот водой, кислая и едкая горечь остаётся, он думает лечь, но едва его голова оказывается между двух подушек, как кровать принимается двигаться, вращаться. Так было на его памяти единственный раз, когда он глотнул джина из руки отца, случайно разбившего горлышко бутылки.
Джон заметил тогда:
- Не говори матери.
И Сэм никогда не сказал.
Он выбирается из дома, оставшись на крыльце, наблюдая, как краснеет горизонт. Он включает лампу над дверью и бледное, размазанное пятно света в сумерках – остов его спокойствия. Поверх ровно гудящей лампы пляшут мотыльки.
Дин появляется из темноты, он слегка пошатывается, нетвёрдо ощупывая землю ногами, перед тем как ступить. Сэм чувствует запах блевотины. Так же пахло от него самого, теперь они удивительно синхронны.
- В чём дело, – спрашивает Дин. – Почему ты не в школе.
- Третий час ночи, – пожимается плечами Сэм, ощущая в углу рта привкус зубной пасты. Он коротко облизывает губы, понимая, что всё его лицо, скорее всего белое и мятное.
- Тогда отправляйся спать, – машет рукой Дин.
- Я видел маму, – быстро, проглотив пару гласных, выговаривает Сэм.
Гудение мигнувшей лампы становится громче.
- Ты был на кладбище?
- Нет, – он бездумно кивает головой.
- Что тогда? – спрашивает его брат, закрывая глаза от света.
- Ничего, – отвечает Сэм. – Я пойду спать, – он весь мгновенно подбирается, понимая, что едва не дал Дину повод считать его ёбнутым. У него нет уверенности в том, что Дин не такой же, как весь город, он ничего не знает о Дине, он не может сказать точно.
- Эй, – Дин морщит лоб, будто не может сообразить чего-то, – эй, – прищелкивает пальцами, – Сэмми. Давай, скажи мне. Я твой брат. В чём дело.
- Я тоже твой брат, – говорит Сэм. – Я иду спать.
Он оставляет Дина на крыльце, поднимаясь к себе в комнату мимо застывших вещей дома, серого глаза телевизора и неподвижных полок, где каждый предмет выглядит так, как выглядел в прошедшем времени, времени настоящего существования. Бобби убеждал его в том, что ничто не изменится, но у Бобби было крайне дерьмово с ложью ещё с тех самых пор, когда он пытался убедить пятилетнего Сэма, что Санта Клаус и его отец – совершенно разные люди.
Разбрасывая с кровати подушки и падая на неё, Сэм решает, что был не совсем прав в определении причины. Он не может рассказать Дину о призраках на пустыре не потому, что полагает его таким же, как всех остальных жителей одноэтажного Хэйлоу, а потому, что не знает, какой он. Кто он.
Сэм прожил рядом с братом все без трёх суток пятнадцать лет своей жизни, но не знает его.
С этой мыслью он засыпает, чтобы проснуться среди ночи ещё не раз. Стены комнаты кажутся ему пугающими, бледная тень от фонаря у садовых ворот заставляет снова и снова вспоминать о призраках, и этого оказывается достаточно, чтобы подняться с кровати – по пути он снимает джинсы, перемазанные рыжей пылью с пустыря и бросает их перед лестницей, думая, что главным будет самому не запнуться о них – и спуститься в гостиную, к неширокому дивану, излюбленному месту его отца.
Сэм ворочается на диване, разбросав руки и вытащив из-под спины забытый им самим джойстик. Отчаявшись уснуть, он сползает на пол, спиной вниз и долго вертится на ковре, подкладывая себе под голову скомканное покрывало, обнимая его голыми ногами. Он слышит шум снаружи, слышит, как в тишине ударяются о покатую крышу дрожащие капли, как дождь, следующий к земле, пробегает по водостоку.
Наверху спит Дин, чья комната строго напротив родительской. Он разглядывает коридор, разделяющий обе комнаты, думая, что Дин всегда был отдельно от них.
Сэм взял с собой покрывало. Он стоит посреди коридора, набросив его себе на голову и спину, как огромный, вдвое больше него, плащ. Дверь в комнату родителей белая, белый – цвет второго этажа, краска мягко блестит. Он проворачивает ручку тихо, хотя Дин, уснувший – Сэм думает так, он думает, брат спит на полу, одежда в грязи, от куртки несёт блевотиной, измазанные глиной ботинки он пытался снять, но не смог, и Сэм видел его застывшие следы в гостиной – точно не услышит его. Распахнувшаяся дверь открывает ему комнату, застывшую, светлую и холодную. Дождь стекает с другой стороны окна, Сэм знает, что ещё ничто не было тронуто и постельное бельё на кровати его родителей то же самое, на котором они спали за ночь до аварии. Он захлопывает дверь, заметив, что на стекле плоского, чуть пузатого шкафа у двери уже скапливается пыль. Закрыв одну дверь, Сэм застывает напротив другой. Он поворачивает на пятках и одним движение проскальзывает в комнату брата.
Дин совершил подвиг – дошёл до постели. С неё, низкой и неразобранной, свешивается его правая рука и нога, он так и спит, посередине, толком не взобравшись на кровать. Воздух выходит из раскрытого рта вместе со слюной.
Сэм разглядывает почти пустые стены с плакатом Motorhead и старым, отцовским, Eagles. На окне ровными, хотя и безобразными кучами свалены журналы, листы бумаги, серые ленты квитанций. Вся мебель расставлена по левой стороне комнаты, пограничное пространство занимает низкий стол с мощной лампой, правая же сторона совершенно пуста. В углу брошены вещи.
Сэм бывал здесь, когда брат оказывался на работе, но никогда не оставлял следов своего присутствия.
Он смотрит на электронные часы, показывающие половину второго ночи, он зевает, глядя на спящего брата. Чувствуя сильную усталость, бездумно опускается на пол, на тёмные здесь, покрытые лаком доски, поближе к стене, и обещает себе, что заснёт ненадолго.
Утром оказывается, что солнце высушило ночной ливень, вымытое стекло блестит, и Дина нет на кровати. Сэм глядит на часы, и понимает, что уже давно должен быть в школе, но, видимо, всё идёт так, как идёт. Пустой дом снова наполняет его мыслями о призраках, выныривающих из воздуха, и, не завтракая, только недоверчиво поглядев на зубную щётку, он выходит на улицу в одежде, которую не стирал с момента похорон. Футболка, пропитанная его потом и страхом, воняет.
На крыльце, закрыв обе двери и спрятав ключи в карман вымазанного в рыжей пыли рюкзака, Сэм думает, что ему не хватает чего-то, а именно мятой тетради, которая осталась на пустыре.
За калиткой он с удивлением обнаруживает Салли Стерджис, одетую в расклешённые джинсы и джинсовую же куртку. Младшая сестра Бетти стоит, облокотившись на обвитый безнадёжной розой забор. В руках у неё тетрадь Сэма, с которой капает вода.
Сэм шмыгает носом, забывая слова.
- Вот, – говорит Салли, выпятив блестящую нижнюю губу, розовую и красивую, – нашла вчера. Ты, наверное, забыл, потому что больше забыть некому. Только ты вечно там торчишь.
- Спасибо, – отвечает Сэм, не торопясь принимать тетрадь из её рук. – Ты, – начинает он.
- Би сказала мне принести, – сообщает Салли. – Я не собиралась. И, конечно, я прочитала её, – добавляет она, – не могла не прочитать. Ты псих, Винчестер, но я никому не скажу.
С этими словами она опускает тетрадь, весящую как средний глиняный кирпич, ему на ладонь. Намокший картон и бумага издают влажный шлепок.
- Пока, – роняет Салли. – Меня ждёт Колби у школы, – зачем-то добавляет она. – Ты ведь не собираешься откусывать головы курам?
- Нет. Это всё не то, что ты думаешь. Я мог бы рассказать, – неожиданно выпаливает он.
Она коротко смеётся и заявляет, что ей не интересно.
Пальцы Сэма, сцепленные на тетради и давящие из неё воду, успевают побелеть.
Но уже отойдя на достаточное расстояние, словно проверяя его, как дикое животное: бросится или нет, Салли поворачивает голову, и лицо её оказывается скрыто волной чуть вьющихся русых волос. «Приходи в пятницу, если хочешь», – говорит она и уходит.
Сэму кажется, что голова у него теперь как намокшая тетрадь, тяжёлая.
Он отправляется бродить по улицам, разглядывая витрины и собираясь, наверное, купить пару комиксов, может быть, книгу. У него есть целых триста долларов, которые он копил достаточно долго, сам не зная, для чего.
Сэм думает о пустыре и призраке матери, о других призраках, пришедших к нему, он не знает, для чего. Проходя мимо церкви, огромной, упирающейся шпилями крестов в синее небо, торжественной и ещё слегка мокрой от ливня, Сэм думает о том, что бы сказал ему священник, реши он постучать в дверь. Он так никогда и не решается, потому что, только ступив на порог, ощущает сильную боль, голова его раскалывается так же, как перед ночными снами. Сэм с самого начала знает, что если и станет доверять какому-либо богу, то явно не тому, который со страдальческим лицом насекомого легко улыбается ему с креста.
Есть ли призраки, если почти каждый человек в Хэйлоу рассказывает богу о том, что совершил сегодня. Что делают призраки между людей, расхаживают ли, как Сэм, пропустивший занятия, что делают они, когда пропускают жизнь и смерть.
Сэм знает, что ему нужно будет ещё раз увидеть мать, поговорить с ней. Всё в нём переворачивается и искрит от страха, стоит только задуматься об этом, но он чувствует, что рано или поздно это произойдёт. Он успокаивается, сам не замечая как ноги несут его к окраине города, мимо доходяги-кинотеатра, куда он собирается наведаться, чтобы смотреть «От заката до рассвета», утопая лицом в карамельном попкорне, чтобы не смеяться. Почему-то фильм веселит его очень и очень сильно. Он понимает, где оказался, только остановившись недалеко от пустыря, где пропитанная водой земля парит, и он было решает, что весь пустырь полон призраков, оставшихся там со вчерашнего дня, может быть, спящих. Он размышляет, могут ли призраки действительно спать и из чего состоят их тела, если они кажутся настоящими, но на самом деле их нет. Он полагает, что они могут засыпать, похожие на стаи собак, иногда появляющиеся в Хэйлоу перед зимой. Собаки вызывают бурю недовольства, но никто ничего не делает с ними. Они неагрессивны, и Сэм раньше часто видит их в пустыне, похожих как дышащие травяные кочки. Возможно, призраки так же остаются ночевать где-то, укладывая свои бледные, дрожащие от времени и воздуха тела на землю.
Но его место не пустует.
Сэм чувствует, как кровь стучит в его голове, потому что на пустыре оказывается белое дерево из его сна – сухая коряга, вычищенная и отполированная до блеска ветром и песком, полая изнутри, и, он уверен, совершенно гладкая наощупь. На ней сидит человек в чёрном из его сна, человек из вчерашнего дня, тот самый человек, который ел курицу перед «Бегущим псом», но на этот раз он одет в серый свитер грубой вязки, достающий едва ли не до колен, на нём рыжие от грязи джинсы, не наблюдается никаких ботинок.
Человек казался Сэму стариком там, в «Доме у дороги», но теперь он понимает, что это ранняя седина, он много моложе, может быть, не старше его отца, но короткие, чёрные волосы, чуть топорщащиеся у висков, уже засыпаны серебром.
- Хэй? – говорит человек, поднимая зачем-то босую ногу.
- Хэй, – отвечает Сэм, – я видел вас раньше.
- Я тоже тебя видел, одинокий бегун, – усмехается он. – За тобой гнались дружки из школы?
- Нет, – пожимает плечами Сэм, – это не важно. Куда делся ваш сюртук?
- Не слишком симпатичные ребятки встретили меня и поиграли мною в боулинг. К счастью, они бросили свою старую одежду рядом с очень опухшим мной.
Сэм, впрочем, не замечает на человеке следов побоев. Он собирается сообщить об этом, но, моргнув, с удивлением наблюдает расцветающие на нём, будто бы только сейчас, кровоподтёки.
- Вам нужна помощь? – спрашивает он. – Здесь есть больница. Придётся идти пешком, но я могу помочь.
- А ты смелый и тебе не насрать, верно? – улыбается человек. – Что, если я двоюродный брат старины Дамера?
- Кто такой старина Дамер?
- Был такой парень, помер в 1994-м. Любил нарезать на лапшу ребятишек вроде тебя. Ты что ли телевизор совсем не смотришь, сколько тебе лет?
- Скоро будет пятнадцать.
- Это какое же будет число, когда наступит это «скоро»? – человек неловко сплёвывает, едва наклонившись набок, он явно бережёт рёбра и живот, дышит коротко и очень быстро.
- Второе мая.
- Весна, – щурится на солнце человек, а Сэму хочется смеяться, хотя это и невежливо, потому как его собеседника явно слишком сильно приложили головой о землю. – Хочешь, скажу тебе, в каком году ты родился?
- Вы ведь просто посчитаете.
- Нет, я знаю. В 1983-м, – улыбается он, – а ещё у тебя есть брат. У таких, как ты, просто обязан быть брат. Если мне не изменяет память.
Сэм отступает на пару шагов назад.
- Вы знали отца?
- Недолгое время.
- Боже, – решает он, – вы приехали на похороны?
- Я приехал ради рождения, – бормочет человек. – На похоронах я был тоже да только ты меня не заметил. Всё вырывался из рук своего братца. Я Джеффри Костиган, можешь звать меня Джефф. Твой отец не говорил обо мне?
- Ни единого раза, – отвечает Сэм и добавляет, неожиданно для себя, – сэр.
- Не нужно этого, парень, – Джефф машет руками, двигаются рукава свитера, – время субординации прошло. Это твоё место?
- Я тут бываю, – соглашается Сэм. – Но, наверное, это не делает его моим.
Он подходит ближе, но всё ещё держится на безопасном расстоянии.
- С утра видел тут девчонку с тетрадью. Уселась на землю и читала, как будто там было написано её будущее.
- Это Салли, – поясняет он, – и это моя тетрадь.
- Твоя девчонка?
- Нет, – трясёт головой Сэм, хотя ему, кажется, хотелось гулять с Салли. Однажды, когда сны перестали беспокоить его на целых три месяца. Но Салли всегда глядела на него как на чумного, хотя с восторгом наблюдала за Дином, когда тот приходил к её сестре. – Тетрадь моя. А Салли – нет.
Джефф коротко смеётся, у него происходит что-то с лицом, верно, это последствия войны, какое-то ранение. Левый угол его рта поднимается, а правый остаётся неподвижным, чуть влажным от слюны.
- Ты пишешь? Истории и подобное? Тихий писатель из засранского христианского городка?
- Смотрите, чтобы кто-нибудь не услышал ваши слова о засрани и христианах. Здесь люди чересчур любят бога.
- А ты нет?
- А вы? – парирует Сэм, прищурившись.
Тревога и беспокойство отступают. Джефф выглядит безопасным и безопасно звучит. И хотя Сэм знает, что суждение о человеке по одной только удачной фразе более чем небезопасно, он спокоен.
- Что твой отец говорил об этом?
- Что-то о рациях.
- Верно. У бога плохо с рацией. Когда он настроит её и выдаст пизды радисту, тогда мы подумаем, чтобы обратиться к нему.
- Это гордыня, – смеётся Сэм, – первый и седьмой грех.
- Читаешь о враге своём.
- Да, – признаётся он. – Должен быть образованным, чтобы быть агностиком.
Джефф месит пятками рыжую глину. Он собирается, верно, почесать затылок, поднимает к нему руку, но замирает посредине, словно раньше его голова находилась ниже. Ощупывая воздух, подбирается к затылку ладонью и ерошит волосы. У него несерьёзный и потерянный вид, несмотря на возраст; словно он где-то застрял и до сих пор не может выбраться. Сэм читал о таких людях раньше, но никогда их не видел. На такого человека походил отец, хотя и только наполовину. О, он хотел бы знать другую половину, и теперь у него, возможно, появится шанс.
- Я не собирался говорить с твоим отцом, даже если бы нашёл его, – добавляет неожиданно Джефф, оставив затылок и волосы в покое. – Мы с ним крупно повздорили под конец. Ты знаешь, каким он может быть упрямым, да, Сэм?
- О, да, – смеётся Сэм, запрокидывая голову назад и подставляя лицо солнцу. Под подбородком, где горло, у него ворочается что-то, что, возможно, заставило бы его плакать день или три назад.
- Ты такой же, – улыбается Джефф. – Впрочем, я думаю, что нам стоит встретиться в твой день рождения. Сегодня я нарушаю закон, уже нарушил.
- Закон? – непонимающе качает головой Сэм. – Припарковались, где не следует? Спёрли что-то?
- О, нет. Этот закон много старше парковок. Мы поговорим с тобой второго мая. Как ты смотришь на это?
- Отлично. Знаете, может быть, я найду вас в «Доме у дороги»?
- Нет, Сэмюэль, – качает головой Джефф. – Лучше нам встретиться здесь. И тебе не следует забывать о школе.
- Я был там, – врёт Сэм, а Джефф раскатисто смеётся.
- Чтоб она сгорела, верно? – хитро щурится он.
Они говорят ещё немного, а потом Джефф поднимается на ноги, не без помощи Сэма, который поддерживает его под плечо, чувствуя слабый запах – здесь он удивляется – ладана, пота и табака. «Ты состоишь из костей», – замечает Джефф, – «Не пора ли нарастить на них мяса?».
Он спускается вниз, пару раз запнувшись и помахав Сэму рукой.
Сэм гладит отполированную до стеклянного блеска белую корягу, ему теперь кажется, что она всегда была здесь. Он раскладывает на коленях мокрую тетрадь, и некоторое время мысли о призраках не беспокоят его.

Изображение

Рабочий блокнот Эдди Морелло.

«В 2001-м у Сингера нет ничего, кроме автомобильной свалки.
Канун Рождества, и я вижу на его столе пакеты с яичным порошком. Зачем Сингеру яичный порошок, ума не приложу. Доброжелательный теперь бульдог, которого запустили в дом, смотрит мне в область паха более спокойно. Что-то не в порядке с этим бульдогом, если его так нервируют мужские гениталии. Или же это меня нервируют мужские гениталии. Сингер, впрочем, сняв свои очки, делающие его похожим на героя фильма, которому досталась вина выжившего, говорит: «Я знаю, где они. Поверь, журналюга, они заняты делом».
От удивления я, кажется, роняю стакан с бренди. Теперь мне ясно, откуда все эти пятна на полу. Последнее, впрочем, было почти очевидным.
Сингер принимается говорить, и я попытаюсь привести его большую речь, набитую сожалениями, максимально полно.
…Начнём с того, что ты ни хрена не знаешь о мире, в котором живёшь. К примеру, ты не знаешь, что многие вещи, которых ты не заметишь, даже если купишь очки, могут убить тебя быстрее, чем я щёлкну пальцами. Ты невнимателен, ты недальновиден, ты горд, как и всякий другой дурак, считающий, что Хэллоуин – только повод проковырять дыры в тыкве и зажечь свечу. Верно, ты видел мой почтовый ящик и то, что начертано на нём. Ты думаешь, детские сказки не могут навредить тебе, но посмотри на свою руку и плечо, не натягивай куртку, наглый сын шлюхи, я вижу твой ожог. Посмотри на свою руку и плечо. Легенды, прогуливаясь по бульвару, любят погрузить руки в чьи-то тёплые и мягкие животы. Эта история о тех, кто совершает ошибки.
Здесь Роберт Сингер делает глоток.
…Представь, что твоя жена, однажды, стоя над кофеваркой, выдергала все свои волосы руками, а затем взяла нож и вошла в спальню, где спал ты. При этом её глаза были чёрными. Теперь у тебя нет жены, нет дома, и ты не знаешь, что делать. Страховка позволяет тебе зарастить шрамы на пузе и бедре, начать снова прислушиваться к темноте. Пропустим двадцать лет. Ты постарел, ты знаешь одну семью, которой не повезло с самого начала. Ты знаешь мать из этой семьи, но каждый считает, что ты, в первую очередь, друг отца. Ты знаешь чуть больше, чем отец, поэтому не можешь быть ему другом. Ты знаешь всё о младшем сыне, поэтому ты кажешься другом ему, хотя это такая же ложь. Ты не знаешь о старшем ничего, но так и должно быть, потому что никто не знает ничего о старшем, даже он сам.
- Постойте, Роберт.
- Бобби.
- Что?
- Меня зовут Бобби. Роберт – это такой парень, у которого сгорел дом. А я Бобби. Мне много лет, моя спина болит каждый вечер, я охотник.
- И на что же вы охотитесь?
- На то, что иногда собирается тобой отобедать.
- Бобби, послушайте.
- Послушай ты меня, парень, брось уже свои журналистские замашки, засунь свою ручку в жопу, открой свои уши. Бог знает, зачем я вообще пустил тебя на порог, но мне, знаешь ли, не с кем поговорить. И если ты думаешь, что ведёшь здесь независимое расследование, то придётся тебя разубедить…
В течение следующего получаса Бобби Сингер подробно объясняет мне, где я окажусь вскорости с мои негибким умом и неспособностью прислушиваться к старшим, знающим людям.
… Охотники собирают все семена дьявола и давят их с особым рвением. Те самые существа, о которых я говорил тебе раньше. Они могут отужинать тобой, мной или моей собакой.
… Я охотник. Мэри Винчестер была охотником. Её сыновья повторили традицию. Семейный бизнес, журналюга.
Здесь я открываю и закрываю рот, который полон удивления, вопросов и страха».

_________________
loose lips sink ships


27 дек 2010, 16:05
Профиль
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 04 сен 2010, 11:25
Сообщения: 26
Сообщение Re: "И сказал Господь: ты не молись о народе сём во благо ему",
Изображение

1998, Хэйлоу, Юта.

Едва появившись на работе и сообщив, что болен («Парень, мы все знаем о твоём отце, так что можешь не врать. Тем более что ты делаешь это из рук вон плохо», – заявил Ларри), Дин возвращается домой, спихивая с крыльца размокшие газеты. Сад уже зарастает сорняками, аккуратные дорожки, мокрые после дождя, кажутся расплывшимися, но, возможно, дело в том, что у него всё ещё болит голова.
Звонит Бетти, и её голос звучит как набат.
- Наблевал у меня в комнате. Этого не случалось с тех пор как нам было по пятнадцать.
- Мне жаль, Би, – сообщает Дин, глядя на диванные подушки, разбросанные на полу в гостиной. – Ты простишь меня, если я скажу, что не хотел этого? И извинись перед Лиз и Анной за меня.
- Им всё равно, – мягко сообщает Бетти. – Как ты?
Утром Дин просыпается, находя, что от него воняет сильнее, чем от помойного ведра, а покрывало под подбородком залито слюной. На противоположной стороне комнаты, напротив его кровати, освещённый набирающим свою разрушительную силу солнцем, спит Сэм, и его голые колени торчат из-под покрывала, которое сползло к подбородку.
- Сэм пришёл ко мне в комнату. Следует с ним поговорить, наверное.
- Тебе давно следует с ним поговорить. И делать это часто. Займись этим. У нас сегодня большая стирка, так что не приходи. Если только не хочешь увидеть горы грязных вещей, а также Лиз и Анну, которые ползают по всему этому. Мы увидимся, если я не сойду с ума или мать меня не пришьёт. Знаешь, все эти семейные вопросы, иногда мне хочется взять кухонный нож, – начинает она.
- Это мило с твоей стороны, – говорит Дин ровно.
- О боже, прости, – сокрушается Бетти.
- Это не так важно, Би.
- Не зови меня Би.
После Дин занят уборкой.
Он собирает вещи Сэма: пару футболок, забытых перед телевизором, рядом с джойстиком, джинсы, оставленные на лестнице. Брошенные в углу комнаты носки. Раньше он полагал, что грязные вещи превращаются в чистые сами по себе.
Дин моет пол, не слишком хорошо отжимая тряпку, остаются следы и влажные полосы. Он вынимает из холодильника всё, что стоит там с неделю (еду, принесённую Бобби из «Дома у Дороги», еду, принесённую соседями – пластиковые контейнеры, которых бесчисленное множество, плёнка жирно блестит), остаётся только кетчуп, соус чили и овощи, которые не могли бы испортиться за это время. Дин несёт огромный мусорный пакет к контейнеру.
Он чувствует изменения и ненавидит их заранее. Больше всего он хочет услышать голос матери, которая, как всегда, сказала бы ему, что следует быть внимательнее. Она так и говорила: «Следует быть внимательнее, Динно. Ты упускаешь многое, хотя тебе так и не кажется. В этом твой недостаток.» «В чём?» – спрашивал он.
Это похоже на его длящиеся неудачи с чтением.
Книги доставляли Дину множество проблем в школе, особенно, если это были долгие, пространные книги и в них не встречалось ни одной формулы или точного определения вещи, точного описания её положения в пространстве, цвета и размера. Чего-то, что он мог бы повторить. Дин читал книги, часами оставаясь на одной странице, потому что каждый абзац содержал для него такое невероятное количество информации, какое он просто не мог вместить в голову. Страница была городом, государством, целым пластом истории, наполненным смертями и сложными связями. Однажды ему попала в руки книга, где на чистом листе рослыми буквами было набрано: СВЕТ. Этого было достаточно. Это была отличная книга, если бы следующий лист не оказался заполненным этим словом целиком. Тогда Дин выронил её, глаза болели, словно он обжёгся.
Есть вопрос, который не покинет его даже в чистом доме, и он знает об этом. Нечто, что он должен будет обсудить с Сэмом.
Нельзя позвонить Бобби и спросить, что делать, но Дин пытается.
Он поднимает телефонную трубку. Бобби, видимо, занят или знает заранее, о чём пойдёт речь, Бобби говорит:
- Разберись сам.
И связь обрывается. За несколько секунд он успевает услышать в трубке недовольные выкрики, нестройный гул голосов. Видимо, Бобби в баре.
Дин так и стоит, сжимая чёрную телефонную трубку, когда на пороге показывается Сэм с ключами в руках. Он, видимо, пытался открыть занятую ключом Дина замочную скважину. Сейчас только половина второго пополудни.
- Почему ты не в школе?
- Потому что мои родители умерли? – отвечает Сэм, поднимая на него глаза, кажущиеся особенно тёмными.
- Сэм. Тебе придётся.
- Мне придётся ходить в школу. Я помню. Потому что из нас двоих именно ты, гордость выпуска, можешь говорить мне об этом.
- Заткнись, – улыбается Дин.
Сэм нравится ему таким.
Злым, резким и внимательным. Он вдруг оказывается выше и сильнее, Дин понимает, что это видимость, что он заранее прибавляет брату время, прожитое на земле, потому что ему кажется, что таким образом сможет приблизить его к себе.
- Я говорил с человеком сегодня, – рассказывает Сэм, бросив рюкзак и усевшись на пол, спиной к закрытой двери. – Этот человек знал отца.
- Он был на похоронах? – настороженно спрашивает Дин.
- Нет, – пожимает плечами. – Джеффри Костиган. Из его роты. Нужно проверить альбом, наверное. Но он знал о нас, значит, действительно был другом отца, иначе, откуда бы ему знать.
- Сэм, нельзя болтать с кем попало только потому, что эти люди представляются друзьями отца.
- Куда ты дел мои вещи? – спрашивает брат, не обращая внимания на его слова.
- Какие вещи.
- Лежали здесь. Перед телевизором. Футболка. В ней была земля с кладбища, я взял её из открытой могилы.
- Там не было земли, – лжёт Дин.
Он вытряхнул её над мусорным ведром, прежде чем вынести его.
- Была, – напряжённо отвечает Сэм. – Ты выбросил, так?
- Да. Поешь у Бобби. Мне нужно на работу.
- Хорошо, – соглашается Сэм, всё ещё неподвижно сидящий у двери.
- Сэмми, – коротко произносит Дин, делая шаг к двери.
Сэм вздрагивает, как будто за ворот ему только что вылился ковш, полный холодной воды, но не двигается с места.
- Отойди. Дай мне пройти, – Дин дёргает дверную ручку, стоя от него на расстоянии в пару футов.
- Я ничего не делаю, – бормочет Сэм.
- Я не могу открыть дверь из-за тебя, ты что, пьян, Сэм?
- Нет, – голос его брата тих, Дин бы сказал, что он звучит жалобно, – мне нет даже пятнадцати. Только через два дня, ты ведь помнишь, что через два дня? Бобби вломит любому, кто рискнёт мне налить.
- Подвинься. Дай мне пройти, ты мешаешь.
- Я ничего не делаю, – снова говорит он, а Дин тянет дверную ручку на себя сильнее, проворачивая. Та поддаётся. Сэм чуть сдвигается вперёд. – Ничего не делаю, – повторяет, – сделай ты.
- Что? – Дин шагает назад.
- Сделай. Вытащи меня за ноги. Схвати за горло. Сделай что-нибудь. Дай пощёчину. Давай, Дин, давай.
Здесь Сэм хватает его за руку.
Ладонь у него мокрая и горячая, пальцы цепко захватывают его, и Дин дёргается, отталкивая его руку, но брат держит крепко, второй рукой вцепился в карман его джинсов, сильно дёргая вниз. Здесь Дин замечает это выражение на его лице, тень, лежащую поверх глаз, что-то чужое. Возможно, это год, который Сэм пережил, запечатлевшийся в нём, возможно, что-то ещё.
- Ну же, – говорит Сэм, а Дин думает о том, на что это похоже со стороны. Он хочет вырваться и уйти, заняться работой или поехать к Каньону, услышать голос матери или отца, который засмеётся, глядя на них, и предложит Дину пойти во двор, выкурить по паре сигарет, возможно.
Кто этот растрёпанный парень, глядящий на него снизу вверх?
Дин делает усилие, которое стоит ему многих раздумий, он отодвигает ладони брата, подхватывая его под руки, поднимая с пола, как мог поднять тогда, когда тот был ребёнком. Откуда-то он знает ощущение, хотя никогда не делал этого раньше.
Он помнит, как впервые пришёл к Бетти после того, как она родила Лиз, а Анна уже могла сидеть. Тогда он поднял Лиз на вытянутых руках, разглядывая перед собой то, что осталось от Джима и больших надежд Бетти.
Почему-то он всегда был уверен, что дети знают куда больше, чем говорят.
Сэм вовсе не лёгкий, у него безвольные ноги и руки, он совсем не помогает Дину, и он так удивлён, что даже глаза закрыл. Делает вид, что уснул. Дин перехватывает его, чуть подтянув вверх, и двигается к гостиной, спиной вперёд. Голова Сэма оказывает у него где-то на уровне подбородка, брат прижимается лицом к его шее, и отчего-то ему кажется, что лицо у него мокрое. Ногами, обутыми в вымазанные пылью ботинки, Сэм задевает светлый ковёр в коридоре, который, сминаясь, тянется за ними. В гостиной, перед просевшим диваном, Дин останавливается, Сэм, наконец, принимается подавать признаки жизни, он, неловко дёрнувшись, кладёт руки ему на плечи. Только ладони, локти висят в воздухе.
- Сэм, мне пора, – напоминает Дин.
Он не ощущает тяжести. В нужном ему смысле Сэм не весит ничего.
Брат не двигается.
- Ты скучаешь по родителям, кажется, так, – вспоминает он. – Это что-то вроде терапии.
Сэм молчит и дышит ровно, как во сне.
Тогда Дин подтягивает его вверх, почти подхватив на руки, их лица оказываются на одном уровне. Он видит удивление в глазах брата, когда ноги у того, пусть невысоко, но повисают в воздухе. С совершенно серьёзным лицом Дин опускает Сэма на диван.
- Займись чем-нибудь, – говорит он, прикрыв за собой дверь.
Дин идёт на работу второй раз за день. Он отмахивается от Ларри, встретившего его у дверей, молча надевает комбинезон, направившись в мастерскую.
- Проблемы? – орёт Ларри, округло выдыхая это слово и следуя за Дином. – Винчестер!
Ларри лет тридцать пять, он рыжий, его борода светлее шевелюры вдвое, она подстрижена неровно и оттого, что она слишком топорщится вперёд, кажется, что у Ларри нет шеи, а голова влита в плечи, отчего он не может совершать ею никаких движений, кроме кивков.
- Ты болен семейной скорбью, – напоминает Ларри, почёсывая голову под шапкой гаечным ключом и дёргая бровью. – Пиздуй домой и скорби.
- Мне нужно закончить, – отмахивается он. – Ларри, ради всего святого, отъебись.
- Братишка, да? – понимающе кривится Ларри. – С ними, в таком возрасте, не оберёшься дерьма. Что натворил? Напился, спёр что-то?
- Ничего. Он не сделал ничего. Ты знаешь моего брата.
- Именно поэтому я и спрашиваю, парень. Мне всегда казалось, что он перережет вас всех однажды ночью, когда-нибудь. Пойми меня верно.
- Ларри, займись чем-нибудь, пока я тебе не уебал.
- Сегодня точно что-то случилось. Ты говоришь предложениями, Винчестер, – заключает Ларри. – Угрожать человеку, который даёт тебе доброго Франклина в конце месяца – это как минимум недальновидно.
- Уволишь меня? – смеётся Дин, поворачиваясь к Ларри спиной.
- А кто будет работать? Американцы ни хера не понимают в машинах!
- Я американец.
- Ты станок, – бормочет его работодатель, похлопывая ключом по ноге. – У станка не бывает национальности. Будешь обедать, блудный сын американской промышленности, который не слышал про Шекспира?
- Нет, – как всегда отвечает Дин, исчезая под днищем «приуса», ловко и одним постоянным движением.
- Ёбаные американцы, ёбаная провинция, ёбаные мормоны, – принимается бормотать Ларри, пиная его ногу, едва показывающуюся из-под машины. – Они даже ланч не всегда уважают. Ты не пьёшь чай, дьявольское отродье! – орёт он, уже вернувшись к прилавку с запчастями.
Ларри нравится Дину в человеческом смысле, хотя он и посещает церковь каждое воскресение или делал это когда-то давно, пребывая на родине. Ларри так же, как и многие, считает Сэма чем-то вроде насекомого, которое по недоразумению божьему задумало внутри себя нечто разрушительное, но Ларри можно простить, он падок на общественное мнение. И не зажимает премии.
Ларри советует Дину жениться на Бетти.
- Красивая, – радостно сообщает он, когда Бетти, бывает, заходит к Дину поболтать. В это время Анна с ужасом наблюдает за передвижениями Ларри в пространстве. Наверное, она полагает его рыжим дьяволом. – В Европе из-за этой гнилой инквизиции совсем не осталось сносных баб. У вас здесь ещё можно разгуляться. Какого хрена ты чешешь яйца?
- Я не чешу, – отвечает Дин.
- Боишься, да? – понимающе кивает Ларри. – Целых две маленькие её копии, которых сделал хер того мёртвого парня, как его, Дэнни?
- Джим, – поправляет Дин.
- Не важно. Всё равно у вас обоих имена короткие. Никто не заметит разницы.
Нельзя сказать, что он не думает о словах Ларри.
В своё время отец высказывался одобрительно на этот счёт. Странным было то, что мать всегда высказывалась против.
- Скажи, тебя раздражает то, что она не ирландка, – однажды пошутил Джон, а Мэри смеялась, как девочка, заливисто, широко открыв рот. На груди у неё переливалась в свете лампы золотая цепочка с крестом.
Теперь Дин даже не думает об этом.
Он думает о том, как Сэм заканчивает школу, как тащится к нему из раскрытых дверей на выпускном. В костюме, сидящем ещё не слишком хорошо, с отличным дипломом, зажатым в руке.
Впрочем, Дин также уверен, что могут случиться ещё сотни вариантов развития событий.
Он ровно дышит, приподняв голову и почти упираясь лбом в клапан на днище машины. Ничего не произошло сегодня. Он надеется, что Сэм займётся учёбой, он надеется, что был достаточно убедителен в своих словах и действиях.
Слышно, как Ларри за прилавком напевает что-то о том, что его папаша пришьёт его.

Изображение

Нью-Йорк, 2010.

- Кофе, сделать тебе кофе? – спрашивает Мелисса у Эдди, лежащего на боку. Она у него спиной, поглаживает по плечу, после того как с ним приключился некий сомнительный припадок, и он орал о падающем огне, дёргаясь на постели как эпилептик. Только что не обосрался.
От стыда Эдди всегда тошнило. Даже в тридцать девять.
- Это было погано?
- Не так погано, как когда пьяный подросток блюёт за пятнадцатым столиком с самого утра, а Энни сообщает, что сегодня пятнадцатый – твой счастливый номер.
- У тебя что-то не так с восприятием, – жалуется он. – Сомневаюсь, что кофе исправит положение.
- Я сварю, – она бросает его одного, выскальзывает из постели, едва прозвучав лёгкими шагами в сторону кухни.
Он ощущает страх, неразрывно связанный с воспоминаниями.
Слышно, как Мелисса гремит выдвижными ящиками.
- Кофеварка сломана, – громко говорит она.
- Забыл тебя предупредить.
- Ничего.
Эдди хочет сделать перерыв. Выгнать её, может быть, ударить. Чтобы с её чистого и детского ещё лица сошло это выражение жажды и понимания, понимания и жажды, жажды понимать. За всё время своего существования после событий в Хэйлоу, он не рассказывал об это никому за исключением трупа отца в похоронном учреждении. Впрочем, это было жалко даже для него. Он сидел рядом с гробом и болтал, заливая подбородок слюной, а работники похоронного дома приносили ему кофе и печенье в виде зверей. В тот день Эдди особенно ненавидел черепах.
Сделав стоическое усилие, он поднимается с постели и собирает с пола перед дверью вещи Мелиссы, Мэл, чтобы открыть дверь и аккуратно положить их в коридоре. Он появляется в кухне с пустыми руками, глядя на неё устало. Покрывало, которое она обернула вокруг груди, сложив вдоль, вдвое, сползло, прикрывая задницу, но когда она забирается на стул, чтобы заглянуть в дальние ящики, оно тянется вверх, вслед за её руками.
Эдди нервно сглатывает. На бедре, ближе к внутренней стороне – красная полоса, оставленная его ртом.
- Я выбросил твои вещи в коридор, – замечает он.
- Я ожидала чего-то подобного. Кофе сейчас будет.
- Твой отец меня пристрелит, и это будет вполне заслуженно.
- Он умер от инфаркта.
- Надо же, какое интересное совпадение.
- Мм? – тянет Мелисса.
- Повышенный уровень холестерина, а не дьявол. Вот что ведёт к апокалипсису.
Кофе выкипает, остро пахнет горечью, и Эдди задней мыслью думает о пожаре, когда Мелисса отпускает покрывало, а он подхватывает её под колени, поднимая высоко. Стол, на который они опираются, шатается, спина у Эдди вспотела, капля пота ползёт к пояснице, медленно. Мелисса не стонет, не кричит, издаёт тонкие, душные звуки у самого его уха.
У него не было презерватива.
- Нужно сварить новый кофе, – морщится она.
Она стоит перед кухонной раковиной, положив согнутую в колене ногу на её край. Мутноватые капли воды ползут по бедру вниз.
- После реабилитации и тюрьмы, что ты делал? – спрашивает она, а Эдди перестаёт следить за движениями её рук.
- Искал их, тех четверых. Парня, мертвую старуху, девчонку и Сингера. Здесь дно моего денежного корабля дало течь. Пока не было доступа к отцовским деньгам из-за проволоки с нотариальной ошибкой, я писал статьи в мелкую газету. Самые бездарные статьи в колонку «Очевидное и нет». Когда отправился в своё путешествие, то начал с Эзры, которая повесилась.
- Почему?
- Потому что я не хотел ничего слышать, а Эзра, как ты можешь предположить, ничего не могла мне сказать.
Они молчат: Эдди копит в груди воздух для дальнейшего повествования, Мелисса копит вопросы. Покрывало, которое она прижимает к груди, выпачкано его спермой.
- Нам нужно заказать еду, если ты хочешь остаться на ночь, – сухо замечает он. – У меня ничего нет.

Изображение

1998, Хэйлоу, Юта.

Второе мая приподнимает жалюзи в комнате Сэма. Солнце стало сильнее.
В этот день он просыпается вовремя.
Дина уже нет или он не возвращался, Сэм не знает. На столе и в холодильнике пусто, и он пьёт молоко, которое оказывается скисшим. Сэм ужинал у Бобби, а сегодня тот же самый Бобби обещал наведаться к ним, чтобы проверить, не поубивали ли они друг друга. Это наводит Сэма на воспоминания об угрозе торжественного кекса.
Но, возможно, Бобби будет милосерден и выдаст ему пару бутылок пива.
Сэм бредёт в школу с пустой головой и готовым заданием по алгебре, географии и истории. Он помнит также, что Джефф, приятель отца обещал встретиться с ним сегодня. Он думает, что это было бы неплохо.
Вчера Сэм вытащил жестяной ящик с военными документами отца, с его формой и медалью. Он провозился с небольшим кодовым замком половину ночи. Помимо документов, были и фотографии. Письма, аккуратно перетянутые тонкой канцелярской резинкой. Мама писала их карандашом, потому что так ей советовал когда-то дед, которого звали так же, как Сэма. Едва потускневшие фотографии, не потерявшие ещё цвет, но начавшие темнеть. Он разглядывает ровные ряды незнакомых ему людей, молодых и одинаково стриженых. Они улыбаются, все до единого, и он быстро находит мистера Костигана, потому что тот – вот же он, стоит слева от отца, обняв того рукой за шею – не улыбается. Мистер Костиган выглядит усталым и не разделяет воодушевления остальных. Сэм находит его ещё на паре фотографий: вот Джефф тянется к неизвестному белобрысому парню с болезненно сжатыми губами и глубокой бороздой шрама, делящей лоб на две части, поперёк, вот лежит с окровавленной ногой, сжав в зубах рукав форменной куртки отца, который выставил вперёд руку, закрывая объектив.
Последние сомнения покидают Сэма.
Он размышляет о том, сколько Джефф сможет рассказать ему, если только он не солгал насчёт встречи.
После алгебры Сэм достаёт тетрадь и пишет в ней, отчеркнув размытые, но читаемые ранние записи: «Джеффри Костиган, 1998, человек из Вьетнама отца».
Этот день относительно спокоен, и Сэму нет дела до вопросов Колби, который завис над ним, быстро делая какие-то знаки. Как будто он болен или у него проблемы с восприятием.
Он видит, как открывается рот Колби, тщательно выговаривающего слова, полагая, что Сэм не понимает.
- Эй, Винчестер? Говорят, ты промчался по городу, как будто за тобой все черти попёрли. Кто-то хотел надрать твою маленькую задницу, насекомое?
Сэму нет дела до Колби, поэтому он не отвечает, уставившись перед собой. Он знает, что Колби отстанет, как всякая брехливая собака, до которой никому нет дела. С первой парты на него задумчиво глядит Салли, наматывая вечный локон на указательный палец.
После географии, где Сэм спит, прослушав про Сенегал, даже не понимая, причём здесь Сенегал, Салли подходит к нему, быстро сбрасывающему тетради и ручки в рюкзак.
- Я говорила тебе про пятницу, – замечает она.
- Сегодня среда.
- Ты же вечно всё забываешь, Винчестер. Как меня зовут?
- Не уверен. Мэгги? София?
Она коротко смеётся.
- Твой брат тоже придёт. Би пригласила его и сказала мне пригласить тебя.
Теперь Сэм понимает, в чём дело.
- Ты не хотела, верно?
- Почему же, – искренне удивляется она. – Ты не собираешься никого пришить, так ведь? А если соберёшься, Дин нас всех спасёт.
- Если успеет, – бормочет Сэм. – Я приду. Извини, меня ждут.
- Девушка? – спрашивает Салли, взмахнув ресницами.
- Ветеран войны, – улыбается он и уходит.
Сэм думает, что Джефф встретит его на пустыре, но Джефф оказывается напротив школы. Он держит в руках свой сюртук, одет в чистые джинсы и футболку. На нём чёрные очки, и он глядит прямо на солнце, как если бы пытался перебороть его.
Жаркий ветер приносит пыль.
- Эй, Сэмюэль, как твои отметки?
- Неплохо сегодня, сэр.
- Я снова видел на крыльце эту девчонку.
- Салли? Это не важно, сэр.
- Мы уговорились болтать как закадычные приятели. Представь, что я бывал у вас на Рождество. Твоя мама такая красавица, а твой брат здорово управляется с механикой.
- Мы можем пойти в «Дом у дороги», – снова предлагает он.
Отчего-то ему даже не хочется сказать, что Джеффа не было с ними каждое Рождество. И что его красавица-мать теперь мертвее некуда. И отец. Брат недавно взял его на руки, как ребёнка, и от этого у Сэма скрутило живот.
Джефф же смотрит на него хитро.
- В «Доме у дороги» слишком шумно. Полно людей, а нам нужно обсудить с тобой важные вещи. Пятнадцать, да?
Сэм кивает, ветер треплет отросшую чёлку.
По дороге Джефф рассказывает одну крайне забавную историю об отце и пуле, отскочившей от шлема. Пуля оставила цветное пятно гематомы у Джона на лбу, ровно посредине, и каждый в отряде считал своим долгом подойти к нему и ткнуть пальцем ровно в центр. Они все вопили: «Так становятся настоящим провидцем».
Когда Джефф говорит об отце Сэма, его глаза становятся светлее, будто в них проглядывает из глубины далёкое золото. Сэм полагает, что это время и память. Они могут иметь такой цвет.
Джефф расспрашивает его о том, как он рос здесь, в месте, где нет даже приличного музыкального магазина, кинотеатр воняет как пивная, а церквей больше, чем того может кому-либо захотеться.
- Всегда полагал, что в Юте некуда ступить, чтобы не сесть на кактус. Я побывал в Каньоне, и эхо там оказалось таким долгим, что я действительно захотел поменять слова в песне.
- Что вы спели?
- Я спел «Белого кролика», Jefferson Airplane, был на их концерте, между прочим.
- Правда?
- Правда. Нашёл мои фотографии у отца?
Сэм принимается говорить о фотографиях, сбиваясь и перескакивая с одного на другое. Видно, что они удивили его, заинтересовали, и Джефф посмеивается, хлопая его жёсткой рукой по плечу.
Поваленное белое дерево всё ещё на месте. Блестит на солнце, гладкое как стекло. С небольшой возвышенности пустыря видны рыжие равнины с вкраплениями мутной зелени и яркое, зелёное пятно самого Хэйлоу. Разноцветные крыши домов, белые кресты.
- А где здесь кладбище? – внезапно спрашивает Джефф. – До него далеко? Я хотел бы навестить твоих родителей.
- Достаточно далеко, – признаётся Сэм. – В прошлый раз я шёл пешком почти четыре часа. Я убежал от Дина в день похорон. Вечером пошёл дождь, такой сильный, думал – меня смоет.
Они болтают, смеются. Есть время для историй Джеффа и для историй Сэма, который по какой-то причине хочет уместить все свои сознательные года в один день и показать их Джеффу прямо из раскрытых ладоней.
- Ты загорелый, но мне кажется почему-то, что ты с севера, – признаётся Сэм, достав из рюкзака яблоко и апельсин, которыми его одарил Бобби вчера. – Хочешь?
- Тебе кажется так, потому что я не с юга и не с севера. Оставь мне часть апельсина.
- Откуда же тогда?
- Можно сказать, что я из Нового Орлеана. Я прожил там не так уже мало в своё время. Можно сказать, рабочая командировка. Там, на карнавалах, свечной воск заливает брусчатку, а у могил, кроме венков, можно найти птичьи кости и кости кошек. Старухи, закрывающие лица чёрным кружевом, могут подарить тебе чётки из дерева или кольцо. Опасайся отказаться. Знаешь, кто танцует в толпе с людьми на Марди-Гра?
- Кто? – улыбается Сэм.
- Демоны, – совершенно серьёзно отвечает ему Джефф, улыбка освещает его лицо, делая его моложе и жёстче. Морщины собираются у очень тёмных глаз. – У меня есть для тебя кое-что, между прочим, – добавляет он. – Ты думал, я оставлю сына Джона без подарка? Таким мудаком даже мне сложно оказаться.
- Вы, – Сэм запинается, – вы совсем не обязаны.
- Обязан, малыш, ещё как, – Джефф поднимает палец к небу. – Крести тебя отец, может быть, я стал бы твоим крёстным. Если бы мы с ним не разбили друг другу морды больше чем двадцать лет назад на посадочном поле, под шум работающих лопастей вертолётов, кто знает, как бы всё сложилось. Держи, – он опускает руку в карман сюртука, показывает Сэму сжатый кулак.
- Протяни мне ладонь, давай.
Он подставляет свою чуть подрагивающую руку, думая, что там может оказаться. Жетон? Монета? Кольцо? Что-то очень маленькое. Пустота, смятая купюра? Что-то важное.
Джефф расслабляет кулак и на ладонь падает тряпичный мешочек. Он очень лёгкий, Сэм едва ощущает вес.
- Что это? – удивляется он.
- Открой.
Джефф наблюдает за ним, как он возится, пытаясь тонкими, но неуклюжими пальцами разделить нити завязок, а затем, осторожно встряхнув мешочек, высыпает на ладонь семена. Продолговатые и светлые, лёгкие, совершенно сухие.
Сэм выглядит разочарованным.
- Да, парень, это не золото. Видел когда-нибудь, как растёт лес?
- В Юте есть национальный заповедник. Но он очень далеко, я был там только раз.
- Это всё неверно, – машет рукой Джефф. – Это сохраняемый лес, оставленный людьми, соблаговолившими поставить вокруг него забор и дающими затрещину каждому, кто соберётся застрелить там животное из ружья. Как растёт настоящий лес, приподнимая землю и возвращая пепел к небу?
- Это поэтично, мистер Костиган, – пожимает плечами Сэм. – Но я ничего такого не видел. Леса ведь растут очень долго, как можно за этим наблюдать?
- Для этого нужно быть мной, – бормочет себе под нос Джефф. – Я сделал тебе хороший подарок, только ты ещё его не понял. Разбросай их здесь и посмотришь, что будет завтра.
- Их унесёт ветром. Здесь только глина и сухая земля, ничего не приживётся, – спорит Сэм.
- Слушай меня, малыш. Положи семена в землю.
- Её ведь нужно рыхлить.
- Ничего не делай. Роняй их там, где хочешь.
- Окей, – соглашается Сэм, наконец, сдавшись.
Через пару минут он думает, что это такая терапия. Возможно, мистер Костиган, Джефф, часто посещал реабилитационные собрания после войны. Первое же семя, упавшее с его ладони, кажется, весит как камень или действительная золотая крупица. Он видит ветер, упругой волной проходящий по земле, но не двигающий семя с места. Оно остаётся лежать там, где Сэм его уронил, и он ощущает в воздухе звон, такой же, какой ощущал перед тем, как увидеть мать и других призраков. Зерно за зерном семена падают с его ладоней, мешочек становится ещё легче, Джефф серьёзно наблюдает за ним. Сэм увлекается, падают с пальцев семена, будто падают стены взятых войсками городов, он, конечно, не верит Джеффу, он уверен – как только они покинут пустырь, семена склюют птицы – рыжие вёрткие воробьи. Но, может быть, одно из них унесёт к воде, далеко, на востоке, где оно сможет пустить корни и жить. Когда-нибудь Сэм тоже отправится к воде.
Он замирает, когда замечает, что чуть приплясывает на месте, весь в пыли, а мешочек в его руке совершенно пуст.
Джефф хлопает в ладоши.
- Это такая терапия для асоциальных подростков? – Сэм прячет мешочек в карман.
- Ты не асоциальный, – сообщает Джефф. – Ты просто слишком мало знаешь о себе. Будь ты немного более просвещён, жизнь не казалась бы тебе таким дерьмом. Или напротив.
- Вы думаете, я такой же идиот, как все эти будущие работники супермаркетов и заправок?
- А ты гордец, – мистер Костиган манит его рукой, предлагая сесть рядом, на поваленное белое дерево.
Сэм чувствует себя усталым, хотя он прошёл с семенами в руке всего ничего. Он шумно падает на дерево, животом вперёд, обнимает его руками, и ему совершенно не стыдно перед Джеффри Костиганом за своё несерьёзное поведение. Пожалуй, ещё никогда Сэм не чувствовал себя так легко.
Всё же это была странная терапия.
- Знаете, иногда здесь выходят замуж в шестнадцать, – заявляет он. – Когда Дин оканчивал школу, у них была беременная девчонка. Носила живот размером с огромный арбуз. Она вышла замуж на выпускном. Получила диплом в белом платье, широком как палатка. На выезде из штата их машину протаранила женщина. Отец рассказывал, что она была пьяна, сильно пьяна, у неё в ногах нашли несколько бутылок. Она ехала и держала бутылку коленями. Отвлеклась и не заметила их кадиллак. Муж этой беременной девчонки умер сразу, все мозги размазал по асфальту, пролетел, наверное, футов десять – такая была сила удара. У неё весь живот был в крови, когда её привезли. Но она выжила и ребёнок выжил. Её зовут Бетти, к ней ходит мой брат. А малышку – Анна, и у этой малышки теперь есть младшая сестра.
- Твоего брата? Её младшая сестра – ребёнок твоего брата?
- Нет. Кого-то ещё. Знаете, у них такой странный дом. Много тряпок, вещей. Сильно пахнет духами и освежителем воздуха. По полу всегда раскидано печенье.
- Ты опять неверно обращаешься ко мне, Сэм.
- Прости, Джефф.
- Это сложная история. Но красивая. Можно снять кино, написать рассказ. Ты ведь пишешь что-то, так?
- Это приснилось мне зимой, когда мне было шесть.
- Этого не было?
- Было. Горячим летом 95-го. Вот что я записываю в тетради, – признаётся Сэм, ожидая, что Джефф сейчас рассмеётся и скажет ему, как здорово он его напугал. Он даже готов рассмеяться сам, первым, показывая, что всё это не более чем шутка, если только завидит на лице Джеффа признаки тревоги. Но Джефф остаётся спокоен.
- Я знал одного парня, который остался во Вьетнаме, – выговаривает он. – Знаешь, зачем?
- Зачем? – спрашивает Сэм, всё ещё ожидая реакции.
- Чтобы играть в русскую рулетку. Уверен, ты просвещён насчёт того, что это такое. Это когда барабан вращается, него вставляют пули, такие новенькие и блестящие, что больно смотреть. Когда кто-то проигрывает или выигрывает, всегда пахнет порохом и мочой. Ребята не выдерживают напряжения – кто-нибудь непременно обмочится. Это парень играл с шестьдесят третьего. Вчера звонил ему, и он всё ещё не проиграл. Торчит в Хитроу, ждёт самолёта в Прагу. Всегда хотел спросить у него, как он это делает. Но я почему-то уверен, что он не признается, даже если бить его ногами.
- Так ведь не бывает, – хмурится Сэм.
- Так и дети не видят снов про будущее, – добавляет Джефф. – Обычно. В это время возможно всё.
- В какое время? В конце весны?
- В конце века. Через два года будут перемены. Люди говорят, это миллениум, что-то вроде того. Компьютеры сойдут с ума, Солнце упадёт на землю, кометы станут бомбардировать Белый Дом. И тому подобное.
- Я хотел спросить, кем вы работаете.
- А ты как думаешь?
- Вы говорите слишком хорошо для просто взрослого и просто солдата. Здесь никто ничего не знает, если этого не было в шоу Ларри Кинга.
- Твой отец, чем он занимался здесь?
- Возился с электричеством. У него не было лицензии, но это никого не волновало. Так кто вы? Учёный?
- Можно сказать, что я историк, – пожимает плечами Джефф. – Историк поневоле. И антрополог тоже. У меня нет степени, и никто не зовёт меня доктором, а жаль. Представляешь? Ты заходишь в кабинет, а тебе говорят: «Здравствуйте, доктор Костиган, не желаете ли получить целую херову тучу денег?». И пишут везде это сокращение.
- Я хотел бы быть учёным, – признаётся Сэм. – После того как сбегу отсюда.
- А ты собираешься?
- Это точно, – смеётся он. – Только они меня и видели.
- К тебе лезут, верно? Я так и подумал, только сразу не понял, почему.
- Отец и мама не слишком жаловали церковь. Хотя всегда здоровались со священником. Нас не крестили. Ни меня, ни Дина. В детстве у меня были проблемы. Я разбил одному мальчику голову камнем. Между прочим, он выжил.
Джефф поджимает губы, задумывается. Его глаза двигаются из стороны в сторону, зрачок дёргается.
- А твой брат не защищал тебя? – спрашивает он, наконец. – Если не хочешь, не говори. У многих бывают сложные отношения со старшими братьями.
- Он, – Сэм задумывается, ожесточённо грызёт нижнюю губу. – Это было не так. Он не защищал меня, потому что вообще никогда не подходил ко мне, а не потому, что ему не было до меня дела. Мама всегда рассказывала, что он был очень рад, когда я родился. Носил меня на руках, они не могли уложить его спать отдельно. Но сколько себя помню, он всегда держался поодаль, на расстоянии. Если бы это не было так глупо, я бы сказал, что он боится чего-то.
- Это странно, пожалуй. Вот это действительно странно. Я бы понял, если бы он колотил тебя почём зря.
- Не подумайте, он отличный. И ему проще с людьми. Он много молчит и не делает ничего странного. Так что все просто считают, что он серьёзный. Странноватый, может быть. У него было что-то вроде дислексии. И рассеянности внимания.
- Он приглядывает за тобой?
- Да, – не раздумывая отвечает Сэм. – Я не понимаю его, не понимаю совсем, но он всё делает хорошо. Забывает только про завтрак. Тогда я ем у Бобби.
Джефф хлопает его по плечу.
Сэм отдаёт ему половину апельсина, которая всё это время лежала поверх рюкзака и слегка подсохла. Они болтают, пока солнце не начинает клониться к закату. Сэм успел выкопать мыском кроссовки небольшой ров рядом с деревом, лицо Джеффа приобрело красноватый оттенок, поэтому они принимается облегчённо вздыхать, когда наступают синеватые сумерки.
- Тебе, наверное, пора домой, – говорит он. – Определённо. Встретимся в пятницу, если у тебя нет планов? Посмотришь, что станет с семенами за пару суток.
- Отлично, окей, да, – часто бормочет Сэм, даже не вспоминая об ужине у Бетти. – Но с ними ничего не случится, Джефф.
- Увидишь.
Они спускаются с пустыря, проходят мимо закусочной, заправки, булочной, в которой седая женщина нюхает хлеб, скривив лицо, Сэм пинает смятую жестяную банку. Перед поворотом к дому Джефф прощается, дёрнув его за чёлку.
Он делает оскорблённое лицо.
- Собираюсь кое-что показать тебе в пятницу, – обещает Джефф. – Ты удивишься, младший Винчестер. Точно, – добавляет он.
Сэм рад этому. Он хочет удивиться, хочет всё что угодно, лишь бы это заставило его не думать о мёртвых родителях и забыть о призраках, носимых ветром.
Он снимает грязные кроссовки на крыльце, оставляет их перед дверью. Свет не включен, мягкие сумерки заполняют дом. Сэм видит брата, сидящего на полу в гостиной. На его распрямлённых ладонях нет ничего, но он глядит на них, как если бы читал книгу.
- Где ты был? – спрашивает он. – Сегодня же твой День рождения. Бобби привёз вагон еды. Просил передать тебе, что ты засранец, раз не появился, и уехал обратно в бар. У него заболели сразу две официантки, так что.
- Я понимаю, – ровно отвечает Сэм. – Я гулял.
- С кем?
- Один, – врёт он, хотя и понимает, что нет ничего, что помешало бы ему сказать Дину о Джеффри Костигане. – Это ты попросил Салли позвать меня на ужин?
- Нет, – отвечает Дин.
Ладони его безвольно повисают в воздухе. Возможно, книгу он всё же держал, но бросил.
- Это идея Би, и она так засела у неё в голове, что я не смог ничего поделать.
Дин подходит к нему, застывая, как всегда, на расстоянии вытянутой руки, которой Сэм мог бы упереться ему в грудь.
- Держи, – говорит Дин, протягивая ему бумажный свёрток.
На нём пятно от дизельного топлива. Отпечатки пальцев.
- Я его уронил, – добавляет. – Но с ним всё в порядке.
- Что это? – Сэм трясёт свёрток, он маленький и плоский, в нём что-то глухо звучит, что-то твёрдое и одиночное, задевающее бумагу.
- Открывай.
Сэм надрывает обёртку у края, в подставленную руку ему падает амулет на кожаном шнурке. Он достаточно тяжёлый, чуть серебристый. Голова женщины, увенчанная полулунными рогами. Или короной.
- Нравится? – спрашивает Дин.
- Да, – отвечает он. – Да, это. Это отлично.
- Дай мне, – неожиданно замечает брат, взяв у него амулет.
Он слегка тянет шнурок, вдоль, а затем, удерживая его на широко расставленных пальцах обеих рук, одевает Сэму на шею. Голова коронованной женщины ударяется о его ключицу. Он поворачивает её так, чтобы лицо смотрело вперёд.
- Хрень, да? – спрашивает Дин. – Тебе не нравится?
- Нет, это здорово, – торопливо отвечает Сэм. Ему нечего пока сказать. Медальон достаточно тяжёлый. Достаточно красивый. Но он не знает, что сказать. – Из чего он?
- Это сплав. Там разные металлы.
- Мне нужно тоже что-то тебе подарить, – говорит Сэм, подняв голову и заметив, что у Дина нервное, бледное лицо.
- Это твой день рождения.
- Но у меня ничего нет, – продолжает он, коротко смеётся и принимается рыться в карманах. – Ничего нет. Вообще, – он подаётся вперёд, обнимая Дина руками поверх его собственных, чтобы он не мог оттолкнуть его или что ещё может придти ему в голову.
Он молчит, пока Сэм держит его, а затем уходит наверх. Он говорит: «Там полно еды, Сэмми», говорит: «Я рад, что тебе понравилось», говорит: «Мне нужно работать».
Амулет теперь кажется ещё тяжелее.
Сэм помнит, что Эзра мягко, но настойчиво намекнула, что собирается позвонить Дину и поговорить с ним насчёт посещаемости его младшего брата. Поэтому он выдёргивает телефонный провод и стоит, держа его в руках, не зная, что делать.

Изображение

Рабочий блокнот Эдди Морелло.

«Я ухожу от Сингера на следующий день, едва волоча ноги, и старпёр ещё вопит мне вслед: «Подумай дважды, прежде чем отправиться за остальными, соплежуй! Никакого толка от этого не будет. Женись или спейся!». У ворот, которые ни черта не автоматические, я, выдыхая пар, отодвигаю плотный лист толстой жести. Рядом с воротами сидит провожающий меня бульдог. Он жуёт толстую нить слюны и вполне дружелюбен. Машину не угнали за ночь, и это радует меня, хотя от неё больше убытков, чем толка. Думал бросить её ещё в Делавэр, пересесть на автобус.
В мотеле на меня глядят странно, верно потому, что сегодня Рождество.
Я звоню Салли, чей номер было крайне трудно достать, с тех самых пор как она сменила фамилию на Браун.
- Добрый день, – говорю я, заслышав бешеный рёв музыки на заднем плане. Выкрики. – Я Дональд, я вам звонил. Мы договаривались о встрече.
Так уж получилось, что малышка Стерджис оказалась в Южной Дакоте, недалеко от Сингера.
- Дон? – удивлённо переспрашивает она, мгновенно сокращая имя. – Не знаю никакого Дона, не звони сюда, ублюдок.
Я истошно воплю об интервью, стараясь перекричать бесполезный, тугой звон музыки в трубке. Я замечаю: «Мы могли бы договориться об оплате». Эти слова она понимает. Сухо сообщает, что мы можем встретиться завтра в Блюберри – я так понимаю, это кафе – и обсудить всё.
«Она не помнит меня», – сообщаю я себе, ложась спать, и этой ночью огонь в голове не горит так ярко. Возможно, бренди Сингера не был таким уж дерьмом.
Салли не помнит меня, конечно, она не может помнить, ей ведь было едва пятнадцать или шестнадцать, а теперь она взрослая девушка, судя по всему плотно сидящая на чём-то. Она шмыгает, косится на свои подрагивающие пальцы. Синий лак, сходящий с ногтей, царапины на фалангах. Заметив, что я гляжу на её руки, Салли вытягивает рукава вперёд. Она одевалась второпях, даже не поправила волосы, они так и остались под широкой горловиной свитера. Вокруг глаз размазана краска от туши или теней, одинаково чёрных и одинаково грязных. Салли промокает блестящие губы о салфетку, шумно всасывает горячий кофе и снова шмыгает носом. Спрашивает, сколько я готов заплатить за её историю, и я вынужден признать, что пока она выясняет, откуда я знаю о Хэйлоу, в её глазах мелькает что-то вроде быстрой, острой мысли. Она давно уже отвыкла думать, я знаю, но теперь она насторожена, возможно, ей страшно.
Блюберри не такое плохое место, из чего я делаю вывод, что чем бы Салли не занималась, у неё есть деньги. Возможно, не много.
- Сначала заплати, – заявляет Салли. – Здесь не богадельня.
Я молча выкладываю на стол туго свёрнутые банкноты, она сгребает их, пересчитывает, прячет в карман. Я помню ужас на её лице почти десять лет назад, помню дыры на её одежде и то, как она села посреди дороги на потрескавшийся, опалённый у кромки асфальт, где огонь замер перед рябой стеной воздуха, остановился, чтобы не продвинуться дальше. Надсадно кашлял Сингер. Парнишка, в имени которого я не уверен и теперь, глядел куда-то, пустой и безмолвный. Салли тоже молчала, даже не двигалась. Я дёрнул её за рукав, и он пополз вниз, верно, нить была синтетической, расплавилась. На плече – сажа и вспухшее пятно несильного ожога.
Все мы помним эти фильмы, где героев, переживших одно страшное, объединяющее их событие, собирает неделикатный случай. Сначала они замирают, настороженные, приглядываясь друг к другу, а затем, обычно, плачут, оборачивая лица бумажными платками. В этот момент они испытывают небывалое единение, беспрецедентную любовь одного человеческого существа к другому. Бумажные платки, делают их одним и целым, страх и боль, пережитые когда-то, вызывают в их душах любовь. Но всё это туфта.
Страх и боль вызывают в людях ненависть к единому только упоминанию о прошедших событиях. Салли сжимает губы, плотно, морщит лоб. Тянет и тянет на себя рукава свитера.
- Взрыв газа, – заявляет она. – Представляешь, Дон, маленький христианский городок в мормонском штате. Благообразная паства. Боженька. Всё это превратилось в пылающую кучу дерьма. Федералы рассказали мне о взрыве газа, когда выплатили какую-то денежную неустойку. У нас не было страховки. Я не поняла даже, для чего эти деньги.
- Постой, Салли, погоди, – останавливаю её я, потому что мне не нужна эта болтовня о взрыве газа, на неё нет времени, но я должен быть осторожен, чтобы она не сбежала.
Впрочем я не был.
- Никакой я не Дональд. Эдди, Эдди Морелло, помнишь меня? Я назвал своё имя старику, который торчал вместе с нами на дороге.
Она срывается с места, как я и ожидал, забыв сумку. Сильно ударившись бедром о стол, когда выбирается из-за него, бросается к двери, будто за ней гонятся все демоны, которых перечислял мне Сингер
Я догоняю её на улице, прижимаю к витрине закрывшегося на ремонт магазина, заставляю повернуть голову и глядеть на меня.
- Всё в порядке! – ору я, потому что люди пялятся на нас, некоторые даже тянутся мобильным телефонам. – Это моя сестра, мы немного повздорили.
Салли плачет. Навзрыд, открыв рот, так что слюна пачкает подбородок. Я вытираю её лицо рукавом плаща, и этим безнадёжно порчу ситуацию, потому что теперь чёрная краска, косметика, сползла ниже щёк. Платка у меня нет. Ни платка, ни бумажного полотенца.
- Ты собираешься, собираешься, – повторяет Салли. Она возит рукавом моего плаща у себя под носом, позже он окажется весь в соплях и чёрных пятнах. – Собираешься продать это?
- Я только хочу знать. Расскажешь мне о Сэме Винчестере?
И она зачем-то улыбается, запрокинув голову. Выясняется, что она потеряла туфлю, пока бежала. Мы ищем её, Салли наступает на окурок и морщится. Вспоминает, что забыла сумку в Блюберри.
Я трахал её тем же вечером, и она снова плакала. Вряд ли дело было в моём неумении трахаться.
(Запись вымарана)».

Изображение

1998, Хэйлоу, Юта.

- Что мне надеть? – спрашивает Сэм. – Это вроде бы важно? Нельзя идти так?
Он подтягивает вверх выцветшую футболку, покрытую бледными, но ничем не выводимыми пятнами. Сэм босой, на коленях пыль и пятна от травы. Ноги мокрые, он топчется по полу, оставляя следы.
- Надень штаны, – отвечает Дин. – Би не обрадуется, если ты припрёшься в трусах на её тщательно подготовленный ужин. Девчонки не любят тех, кто приходит в трусах, – добавляет он.
Сэм смеётся.
- Я принёс газету, – говорит он. – На автоответчике три сообщения от Бобби. Он собирается нагрянуть на выходные и выбить из нас дурь, которая образовалась за неделю. Думает, что мы заросли здесь грязью.
- Грязи нет, – автоматически бросает Дин. – Будешь есть или с тебя достаточно зубной пасты?
Они завтракают, и тосты не слишком подгорели. Джем не слишком засахаренный – его не обязательно резать ножом – кофе не слишком крепкий. Дин хорошо варит кофе. Они сидят за широким столом друг напротив друга, каждое движение и звук, издаваемый столовыми приборами, звучит как церковный колокол. Дин тянется к газете, несмело, как будто она может развернуться сама и прилипнуть к его лицу навечно.
Отец читал газету за завтраком. Мама специально брызгала на него водой. Сэм ел молча или поддерживал разговор. Дин отвечал на вопросы матери и исчезал из-за стола.
Теперь этого нет. Им приходится создавать что-то самим.
- Погодные аномалии, – замечает Дин. – По всему штату. Лето станет самым страшным за всю историю города. Но так они говорят каждый год. Пожары. Шериф обещает, что они будут держать водонапорные башни такими полными, что их будет опасно тронуть, чтобы они не лопнули от воды. Кто-то задрал пять собак на поле у Уилтфрида и выложил их кругом. Фотография есть, – он отгибает угол, привлекая внимание Сэма, занятого третьим тостом.
У него крошки на подбородке.
На неярком, зернистом изображении видны несколько пятнистых псов, будто бы прилёгших отдохнуть.
- Только ёбнутый мог такое сделать, – выдыхает Сэм, ожидая, скажет ли Дин что-то насчёт «ёбнутых». Но Дин молчит.
- Это не животные, – наконец выговаривает он. – Написано, что псы были выпотрошены. Думаешь, что-то не так с Уилтфридовой рожью?
- Не знаю. Уилтфрид ёбнутый сам по себе. Помнишь, он сказал, что за мной придёт дьявол?
Рука Дина, держащая газету, дёргается.
- Сэм.
- Что?
- Ешь.
- Ты сам начал это читать, – замечает Сэм, занятый почти лишённым способности к намазыванию джемом. – Я всего лишь поддерживаю разговор.
Поверх футболки у него болтается медальон. Он отпустил шнурок слишком сильно, по мнению Дина. Если снять с него футболку, голова богини будет болтаться напротив Сэмова пупка.
- И надень штаны, – повторяет его брат, укрываясь газетой.
- У нас свободная страна.
До вечера они заняты тем, что стараются не натыкаться друг на друга в разных углах дома. Сэм моет посуду, разбив всего один стакан. Он долго рассматривает порезанную руку, а затем вытирает её о домашнюю футболку. Штаны находятся в корзине с чистым бельём, в которой оно, не глаженое – они оба считают глажку бесполезной блажью – свалено безобразной кучей. Сэм, не глядя, выбирает простые джинсы, озаботившись тем, чтобы на них не было дыр и не придаёт значения тому, что они свободнее, чем нужно.
Он полагает, что Дин на заднем дворе, и он прав, Дин задумчиво стоит напротив самого уродливого розового куста штата, держа в руке садовые ножницы.
- Так и будешь на него смотреть?
- Он сохнет, – отвечает он. – Не знаю, в чём дело. Стало быть отец действительно поливал его виски?
Сэм смеётся.
Брат оборачивается на его смех, улыбается коротко и беспомощно, но его улыбка быстро меркнет.
- Это мои штаны, – говорит он. – Снимай.
- Какая разница, – продолжает смеяться Сэм. – Они мне слегка большие сейчас, но через пару лет будут короткими. Ты знаешь, что я буду выше тебя, так?
- Сэм, снимай.
- Зачем? – он поднимает голову, убирает назад волосы, открывая лоб, хмурится. – Ты жалеешь мне штанов?
- Просто сними. У тебя нет своих?
- Есть, но мне хорошо и так.
- Спорить собрался?
Здесь Сэм делает нечто, удивляющее его самого. Нет ничего смешнее, чем препираться из-за штанов, стоя в саду, особенно после того, как твои родители умерли, и остался только старший брат, с которым ты едва может говорить, но он продолжает:
- Собрался. А что произойдёт? Ты ведь ко мне подойти боишься.
- Сэм.
- Ты боишься, это правда. Может быть, ты как Уилтфрид, – добавляет он. – Видишь дьявола за моей спиной? Но я не опасен. Я не болею большой дьяволовой болезнью. С твоими штанами всё будет хорошо, дьявол не заберёт их, никак не испортит.
- Я не, – отвечает Дин. – Всё, что ты говоришь, это неправильно.
- Но ты ничего не сможешь с этим сделать, так?
Сэм чувствует, что ему давно пора заткнуться, но не может остановиться, слова вылетают как птицы из соломенного рта пугала. И он бы рад прекратить, но кровь так бешено стучит в его висках только тогда, когда он делает что-то правильное.
Дин аккуратно кладёт ножницы на землю.
- Иди в дом.
- Ты скажешь мне, в чём дело? Завеса тайны приоткроется? Может быть, ты пытался придушить меня в колыбели?
- Заткнись и иди в дом.
- Нет.
- Ради всего святого, Сэм, заткнись.
- Нет, братишка.
Так они никогда не говорили.
Сэм даже не думал, что можно так говорить, и сейчас, это чревато проблемой. Руки у него дрожат от собственной наглости и бешеной, электрической свободы. Он никогда не произносил столько слов за один только раз рядом с Дином. Никогда не задавал вопросов, а теперь эти вопросы будто кто-то пишет перед его глазами, ему нужно только вдохнуть побольше воздуха, открыть рот пошире, чтобы произвести громкий звук.
Ветер едва шевелит пожелтевшие листья куста-урода.
Что-то в лице Дина меняется, он проводит перепачканной в земле рукой по коротко остриженным волосам, а затем идёт к Сэму, и тому кажется, что пустынный вихрь или полсотни орущих призраков мелькнули перед лицом.
Дин хватает его за плечо, и ему больно.
Никто и никогда не поднимал на него руки. Он не давал повода. Сэм Винчестер против насилия. Сэм Винчестер – пацифист, он принимающая сторона. Руки отца всегда излечивали его от ран, нанесённых окружающими. Отец говорил: «Нужно знать меру, парень». И Сэм знал.
Дин тащит его в дом, а он упирается, вырываясь из его рук, топчась на крыльце, совершая неуклюжие, смазанные движения. Наверное, их слышно соседям, если те прислушиваются. Когда дверь захлопывается, Дин толкает его, не устояв на ногах, он падает, прокатываясь вперёд. Дин вдруг замирает, будто раздумывает, а затем через его движения прорастает неясная, взвешенная механика. Брат опускается на колени, подтягивает его футболку наверх, не слушая возмущённых возгласов и замечаний на тот счёт, куда Дин может отправиться и что именно засунуть себе в жопу. Он тянет футболку вверх, открывая Сэмов живот, набрасывает её на его лицо, и держит, одной рукой прижав её к полу с другой стороны его затылка, так, что он ничего не видит – перед глазами только светлая ткань, на которую падают тени от Диновых рук.
- Что ты делаешь? – спрашивает он глухо, перестав отбиваться, замерев, вытянувшись во всю длину.
Дин расстёгивает пуговицы, тянет джинсы вниз, стягивая. Одной рукой он всё ещё держит футболку за головой Сэма.
- Подтяни колени к груди, – говорит Дин, и он слушается.
Брат сдёргивает с него джинсы, отпускает ткань футболки за головой, но Сэм так и остаётся лежать с задранными ногами и закрытым лицом. Он слышит, как Дин встаёт на ноги, уходит, забрав с собой штаны, а затем возвращается и что-то падает рядом с Сэмом, легко, но весомо.
Он отбрасывает футболку, вытирает ей вспотевшее лицо. Рядом с ним его старые джинсы, купленные на распродаже. Старые, но чистые.
- Здесь решаю я, – напоминает Дин. – В пять мы должны быть у Би.
Сэм поднимается наверх, таща за собой джинсы. Он рад, что успел позвонить Джеффри, и он собирается сбежать с ужина, как только для того появится действительная возможность.
Когда через пару часов они выезжают, Сэм садится рядом с братом, и лицо у него совершенно непроницаемое. Дин, кажется, задаёт ему вопросы. Он спрашивает о музыке или о чём-то ещё. Сэму нет дела до музыки.
- Почему так? Почему ты не мог быть нормальным, как все остальные братья. Вроде бы сносил мной углы или вовсе не замечал. Но ты делаешь всё наполовину.
- Я позже скажу тебе, позже, – морщится Дин. – Заткнись, пожалуйста. Веди себя, как следует.
- О, да, – выдыхает Сэм. – О, да, конечно.
Ему не нравится дом Бетти Стерджис. Он несуразный, уродливый и выкрашен в этот блёклый цвет чайной розы. Сэм видел его изнутри только во сне, но уверен, что в холодильнике пахнет скисшим молоком и вещи разбросаны по всем поверхностям. В комнате Бетти низкая кровать, продавленная в самой середине, если упасть на неё, то можно мягко провалиться до самого деревянного дна. Утопая в этой кровати, его брат трахает Бетти Стерджис, которая всегда двигает бёдрами ему навстречу. Бетти произносит его имя, постоянно, как метроном отсчитывает время. Только меняется её голос, ближе к концу в нём появляются высокие, просительные ноты.
Сэм считает это отвратительным.
Но на пороге он улыбается Бетти, делая вид, что никогда здесь не был. Долго и тщательно вытирает ноги, прежде чем пройти в гостиную, где накрыт стол и обе дочери Бетти сидят на диване, голова к голове. Одна рассматривает маленькую ладонь другой.
Сэм не помнит, сколько лет у них разницы.
- А вот и Винчестер, – замечает Салли у него за спиной. – Как твой ветеран?
- В порядке, – ровно отвечает Сэм. – Отлично выглядишь.
Это правда. Светлое платье, едва прикрывающее колени, ей очень идёт.
- Не могу сказать о тебе то же самое. Что это? – и она кладёт ладонь ему на затылок, поднимая волосы вверх, разглядывая ссадины, которые он получил, пропахав спиной пол.
- Ничего, – Сэм сбрасывает её руку, резко дёрнув головой.
- Окей, – Салли капитулирует, – окей, странный парень. Надеюсь, у тебя нет предубеждений насчёт бифштексов.
Она говорит что-то ещё, но Сэм не слушает особенно, наблюдает за тем, как Дин разговаривает с Бетти, расставляя тарелки. Он болтает без остановки, а Бетти смеётся. Сэма охватывает злость, когда он понимает, что даже с ней Дина связывает больше, чем с родным братом. Ему необходимо уйти как можно быстрее, не обращая внимания на щебетание Салли и то, как она дёргает его за руку.
Ужин проходит в молчании. Сэм лениво пережёвывает мясо.
Он сидит, подперев голову рукой, даже принимается покачиваться на стуле, но Дин бросает на него короткий взгляд, и он решает, что это всё же слишком демонстративно.
- Как твоя учёба, Сэм? – спрашивает Бетти осторожно.
- О, он очень умный, – встревает Салли, толкая его локтем.
- Да, – подтверждает Сэм, – я очень умный.
Бетти улыбается, неуверенно глядя на Дина.
На десерт оказывается сливовый пирог, и он выковыривает ягоды, оставляя корж на тарелке.
- Скажи, Бетти, – начинает он, когда атмосфера становится менее напряжённой, Дин принимается говорить о своей работе, а Салли восторженно глядит на него, приоткрыв рот, – ты не собираешься замуж за моего брата?
- Сэм, – предупреждающе, но ровно бросает Дин, – ты не собираешься заняться пирогом?
- Нет, отчего же, – отвечает Бетти. – Может быть, через пару лет. Если я не пришибу его. Ты заешь, он может быть нудным. И слишком обязательным.
- Но вы отлично смотритесь вместе, – радостно продолжает Сэм. – Особенно, когда трахаетесь в твоей комнате, напротив спящих детей. Такая красивая пара.
Он всегда считал, что подобная тишина должна быть звенящей, но она густая как тот засахарившийся джем, что он ел с утра.
Салли закрывает рот рукой, плечи подрагивают. Верно, она пытается сдержать смех. Во всяком случае глаза у неё весёлые.
- Мне пора, – говорит Сэм.
Он считает умение бегать быстро достаточно приоритетным, и он прав.

* * *

- Вы бы видели свои лица, – смеётся Салли.
Светлое платье сползло с её плеча.
- Салли Джоанна, – быстро произносит Бетти, – пошла вон.
- Как будет угодно.
Она придвигает стул на место, изучающее поглядев на Дина, который вернулся и теперь спокойно доедает пирог.
- Ты знаешь, это было неожиданно, – начинает Бетти, сжав ладонями виски. – Ты говорил ему?
- Нет, – отвечает Дин с набитым ртом.
- Тогда откуда он знает?
- Не имею понятия, – получается ещё более невнятно.
- Прекрати жрать, пожалуйста. Я заверну тебе пирог с собой.
- Тогда ладно.
- Откуда он знает? Он что, следит за тобой? Ходит и глядит, чем ты занят?
- Не знаю.
- Так спроси у него, – она тяжело роняет руки на колени. – Это же твой брат, чёрт бы тебя побрал. Ты должен знать, что у него в голове.
- Но я не знаю, – спокойно отвечает Дин. – Извини, Би.
- Не называй меня Би. И куда он отправился теперь?
- Скорее всего, на пустырь, – пожимает плечами Дин. – Он всегда там торчит. С тех пор как его начали отпускать за ворота.
- Почему бы тебе тогда не пойти за ним.
- Не думаю, что ему это нужно.
- Вам обоим было бы куда проще, если бы вы оба не были такими несовпадающими, – выдыхает Бетти. – Следи за ним. Это твоё дело. У него что-то не то в голове.
- Я знаю, – отвечает Дин. – Заверни мне пирог.
- Ты точно ублюдок, – замечает она и целует его.
С пирогом, завёрнутым в плотную обёрточную бумагу, лежащим на заднем сидении и головой, полной мыслей, Дин заезжает на пустырь, совершенно голый и ровный. Сэма, как он и ожидал, там не оказывается.
Тогда-то он и решает направиться к Бобби.
- Где Бобби, Сара? – спрашивает Дин у официантки.
Он оставил машину недалеко от «Дома у дороги», среди припаркованных на обочине «шеви», «крайслеров» и «мустангов».
Сара – невысокая и внимательная креолка, работающая у Бобби который год. Когда Сара только начинала, на шее у неё был след от когтей какого-то животного, дикий и неправдоподобный след. Дин предполагал, что с такими следами не работают в барах. Лежат себе под камнем, мирно и тихо.
– Хочешь чего-нибудь? – интересуется она.
Он качает головой, устраиваясь за баром.
С двенадцати лет Дин не был уверен насчёт того, чем занимается Бобби Сингер. Тот всегда слыл первым алкоголиком Хэйлоу, здороваться с ним на улице означало прямую возможность заработать постоянные неодобрительные взгляды любой старухи или любой женщины старше тридцати. Но бар Бобби не пустел, хотя Дину почти никогда не удавалось узнать в нём ни единого человека. В «Доме у дороги» не случалось посетителей из Хэйлоу. Заходил он сам, теперь чаще заходил Сэм, о котором был предупреждён угрюмый, будто бы немой охранник, пускавший его беспрепятственно, несмотря на возраст. Он знал – здесь часто бывала его мать, хотя и не представлял её среди добела выскобленных столов и потемневших от времени стульев. Такой, какой он помнил её: в светлых туфлях, в простом, светлом платье, с распущенными волосами и золотым крестом, сияющим на груди как солнце.
Когда-то Бобби говорил, что держит одно место специально для неё.
Люди в «Доме» не нравились ему инстинктивно. Он чуял невнятную опасность, исходящую от них; она проявлялась в небрежности, с которой они относились к вещам, в шуме, который производили, в словах, которые произносили шёпотом. Порой он мог расслышать что-то вроде: «Бобби ведь приглядывает за ним?», но никогда не интересовался причиной подобных реплик.
Это возвращало его к тому, о чём он не хотел помнить.
Бобби появляется за спиной Дина, хлопает по плечу. Сегодня он одет в чистую рубашку, волосы зачёсаны назад, а борода подстрижена.
- Что-то случилось? – смеётся Дин. – Ты даже ради похорон не стриг бороду.
- Много чего случилось, – уклончиво отвечает Бобби. – Не хочешь поболтать со мной в более уединённом месте.
- Станешь меня вербовать, да?
- Вроде того. Здесь слишком шумно. Видишь вон тех парней? – он указывает на центральный стол. За ним сидят восемь человек, все ровно молоды, и Дин с ужасом замечает, что у троих из них совершенно одинаковые лица. – Они из Айовы. Трое близнецов. Если нажрутся, здесь начнётся настоящая ярмарка. Лучше поговорим внутри.
Раньше Бобби никогда не приглашал его куда-либо.
Он старался посадить Дина за баром так, чтобы тот никому особенно не мозолил глаза и оставался на виду. Иногда, когда он видел кого-то в толпе, то старался выпроводить Дина под любым предлогом. С тех самых пор как рыжий человек с плоским и длинным лицом подошёл к нему, внимательно разглядывая, и спросил у Бобби: «Так он всё видел? Оттого и с головой непорядок?».
Дин вспоминает это сейчас, неожиданно явно, как будто до этого что-то мешало ему помнить, а теперь отпустило.
Дом намного больше, чем кажется.
Гулкая железная лестница уводит его вниз, он замечает открытые двери комнат. Видит книги на столах. Видит оружие.
- Бобби, – замечает он, – если ты проводишь здесь чёрные мессы, а меня решил посвятить только теперь…
Затылок Бобби изучает весёлость.
- Если бы, – отвечает он.
Бобби открывает дверь, пропускает Дина в комнату с одинаковыми стеллажами, забитыми пронумерованными картонными коробками. Сам присаживается за невысокий стол, на котором в беспорядке брошены бумаги. Он замечает счета от «Главной телефонной кампании Юты», замечает листы, заполненные числовыми рядами.
- А ты чего ожидал? – хохочет Бобби, потому как Дин выглядит разочарованным.
- Не знаю. Фасованный кокаин? – улыбается он. – Знаешь, Сэм чудит.
- Присядь, сынок, – говорит Бобби, достав термос и глотнув из него. – Он прикончил кекс на день пятнадцатилетия и теперь чудит?
- Он не притронулся к кексу да и вряд ли это так уж важно. Когда переходный возраст заставляет всех нас быть невыносимыми ублюдками?
- В пятнадцать, – кивает Бобби. – Что тебе нужно от парня? Его родители мертвы, его старший брат железный дровосек. И он забывает готовить ему завтрак. Любой бы взбесился.
- Он пугает меня иногда.
- Я слышу это с тех самых пор как поставил тебе первое пиво.
- Это правда.
- Я знаю.
- Ты не понимаешь, Бобби, – Дин кладёт руки на стол, наваливаясь на него, приближает своё лицо к лицу Бобби. – Ты знаешь, что я не верю ни единому слову, что о нём говорят в городе.
- Сын дьявола, – кряхтит Сингер. Мол, Джона не было в городе, когда время подходило на момент зачатия. Мол, никто не видел Мэри с животом, а затем она появилась рядом с церковь, и он был большим, уже очень большим.
- Она болела. Её постоянные мигрени, помнишь? Она почти всегда плохо спала, ты это знаешь, – отвечает Дин.
- Спокойно, сынок, я только занимаюсь подсчётом домыслов. Было ведь что-то ещё.
- Сэм заплакал на руках у старого Фергюссона. И тот помер на следующей неделе.
- Фергюссон дёргал виски как корабельный насос. Если бы его печень могла говорить, она бы орала об этом на весь приход.
- Знаю, – отвечает Дин. – Я знаю, что это чушь собачья. Дерьмо, какого свет не видывал. Я пытался тебе объяснить, Бобби. Не могу, не получается, – он выдыхает. – Нужно больше слов, чем помещается у меня в голове.
- Так ты боишься его, боишься за него? – бесцеремонно прерывает Бобби.
- Я не знаю.
- А что требуется от меня?
- Поговори с ним? – просит Дин.
- Э, нет, – Бобби вскидывает руки ладонями к нему, – это твой брат, Динно. Если ты не научишься говорить с ним сам, вы ничего не добьётесь. Он сбежит в конце учебного года. Или даже не дождавшись его. Он наизусть знает расписание автобусов. Как-то заливал мне про маршруты и перечислял точное расстояние в километрах, я готов съесть свою шляпу на этот счёт.
- Нет, Бобби, я не могу, – тяжело отвечает Дин. – И здесь дело вовсе не в том, что Фергюссон помер.
- Тебе нужно разобрать свою голову, сынок. Покопаться в ней, вынести мусор. Ты несёшь хрен пойми что, – заявляет Бобби. – Хочешь магического напитка? Он здорово помогает мне отвлечься от больших дилемм.
- Что там? – улыбается Дин, кивая на термос.
- Немного того, немного сего, – довольно отвечает Бобби.
Он чересчур радостный сегодня. Возможно, оплатил счета, наконец, и налоговая полиция не грозит ему сожжением, конфискацией и вечными адовыми муками. Может быть, грузовик бурбона, доставшийся бесплатно. – Немного водки, травяная настойка, что делает Сара. И секретный ингредиент.
- Пока ты не скажешь, какой, я к этому не притронусь.
- Кайенский перец.
- О, господи.
- Поверь мне, это сделает тебя снова целым и движущимся. Разве Сэм не на пустыре?
- Нет. То есть, да, возможно. Но я не нашёл его там.
- Нельзя спрятаться на пустыре, – замечает Бобби. – Так как, глотнёшь?
- Помнишь, папа не давал тебе наливать мне? Кажется, на четырнадцатилетие. Вы сражались насмерть. И ты говорил, что лучше это будет здесь, чем где-то ещё.
- Да, я помню. Давай, пей.
Дин снимает крышку с термоса, делает глоток. Слёзы выступают у него на глазах почти сразу же.
- Отлично, – хрипит он, а Бобби хохочет.
Похоже, что он напихал в термос жидкого огня и маленьких, горящих существ, которые теперь двигаются к желудку Дина.
- Вот так, парень, – добавляет Бобби. – Ещё немного?
- Обойдусь, – выдыхает он.
Комната становится ярче.
- А теперь иди, разберись со всем этим. Пока твой братишка не укатил в Квебек. И, да, Дин.
- Что?
- Зайди в школу.
- Зачем?
- Думаю, что посещаемость молодого парии Сэмми Винчестера изрядно хромает.
- О, чёрт.
- Ты забыл про школу, – утверждает Бобби, смеясь.
- Я забыл про школу. До встречи, Бобби. Спасибо за адову смесь.
Он садится в машину, включает радио, и оно наполняет пустоту рядом с ним звуком. Скоро стемнеет и дорога у дома почти красная в подступающих сумерках. Дом пуст, как и предполагал Дин, Сэма нет ни в гостиной, ни в его комнате, наверху, ни в саду.
Темнеет, и Дин размышляет над тем, когда ему нужно будет вернуться обратно и искать брата.

* * *

Сэм оказывается на пустыре сразу же.
Ноги сами приводят его сюда, из автомата рядом с «Бегущим псом» он ещё раз звонит Джеффри, который, по счастливому совпадению, ничем не занят. Первое, что видит Сэм, поднявшись на холм, это два дерева, выросшие пару ночей. Прямые стволы, ровные, высокие кроны. Деревья шумят ярко-зелёной листвой на ветру, мощные корни впиваются в совершенно сухую землю. На стволах глубокие возрастные борозды. Кажется, что они простояли здесь не одно десятилетие, и Сэм думает, что, возможно, он опять спит. Это надоедливый сон из тех, что после полуночи, но он не чувствует ни привычного жара крови, ни тошноты, ни ощущения того, что вся его кожа расплавилась и стала подвижной. Он трогает кору руками, сначала легко, ожидая, что деревья двинутся ему навстречу как призраки, но кора настоящая, шершавая. От неё отстают мелкие частицы, похожие на крупицы растворимого кофе.
Падающий лист ложится ему на плечо, и вместе с ним рука Джеффри.
- Когда вы успели? Что? – спрашивает Сэм, а Джеффри улыбается, закрывает ему глаза обеими руками. Он наклоняется и шепчет Сэму в макушку: «Ты ещё ничего не видел. Ты слепой, парень», и Сэм бы разозлился, он бы сбросил его руки, потому как знает Джеффри всего каких-то несколько дней, и это точно не даёт ему права обращаться с ним подобным образом.
Джефф отпускает его, подходит к дереву и облокачивается на него спиной.
- Ну что? Хочешь немного древней правды? Обещаю, когда надоест, мы выпьем кофе, и ты отправишься домой.
Сэм кивает.
- Тогда дай мне правую руку и терпи как мужчина, – говорит Джефф.
Он достаёт из кармана джинсов перочинный нож («Совершенно чистый», – замечает он), разминает ладонь Сэма, водит по ней пальцами – так делают с маленькими детьми – а затем ровно погружает нож в самую середину ладони. И Сэм открывает рот, уверенный, что лезвие прошло насквозь. Кровь выплёскивается из раны, стекает между его застывших, дрожащих пальцев. Джефф собирает её рукой, рисует Сэму полосу на лбу и вдоль скул. Одну поперёк губ.
Самое время, чтобы смеяться, самое время, чтобы заорать и убежать от сумасшедшего ублюдка, но кроны деревьев шумят, покачиваясь, деревья выросли за несколько ночей, когда одни краткие числа сменили другие. Он не двигается, молчит. Джефф, довольный своей работой, прячет нож, подхватывает Сэма под сведённую судорогой, застывшую кисть, тянет его за собой.
Джефф хочет пройти между деревьев, и Сэм должен пройти вместе с ним. Он не считает шаги, но знает, сколько их было. Ровно семь.
Деревья оказываются за его спиной, деревья окружают его. Влажный, но не тяжёлый воздух наполняет лёгкие. Перед ним лес, чуть подсвеченный солнцем, укрытый мутным туманом внизу. Тяжёлые, синеватые тени залегают под ветвистыми кустарниками.
Лес огромен.
- Как тебе подарок? – спрашивает Джефф, пока Сэм стоит, открыв рот, и кровь с его ладони падает на траву. – Это лучше, чем велосипед, не находишь?
- Это я сделал?
- Почти, – Джефф посмеивается, садясь и вытягивая ноги. Он срывает лист, отдаёт его Сэму. – Приложи, вытянет кровь.
- Но это невозможно.
- Знавал я одного парня, который часто говорил мне, что многие вещи, которые я показываю ему – невозможны. Пришлось подвесить его за ноги. И он висел, пока не поверил.
- Я сделал это, – выдыхает Сэм.
- Кто бы ещё это мог быть? Я знаю только одного парнишку, который приплясывал здесь некоторое время назад, на голом пустыре. Есть одно место, город, где женщины танцуют, сажая рис, знаешь об этом?
- Нет.
- Они считают, что это помогает ему расти. Может быть, они правы. Позволишь мне поесть в твоём лесу, Сэм?
- Что?
- Ягоды, – вздыхает Джефф. – Здесь куст облеплен ежевикой. Почему-то она размером с помидор-черри. Аномальная.
- Пожалуйста, – кивает он, прикладывая чуть влажный лист, который дал ему Джеффри Костиган, к ране.
Джеффри ест ежевику. Собирает ягоды, катая их в пальцах, чтобы выступил сок, оставляя бледные, но явные полосы. Он набивает ею рот, измазав подбородок.
- И что мне с ним делать, – спрашивает Сэм, садясь рядом с ним, похожим на великовозрастного ребёнка, впервые оказавшегося в национальном парке. – Я имею в виду, с лесом, мистер Костиган.
- Задав один только простой вопрос, ты уже совершил две ошибки, – замечает тот. Ежевичный сок стекает из угла рта. – Джон воспитал тебя действительно хорошо, если первым делом ты интересуешься последствиями, а не причиной. Во-вторых, Сэмюэль, ты снова обращаешься ко мне официально. Это уже оскорбительно, особенно после того, как мы обменялись подарками.
- Но я вам ничего не дарил.
- Ты просто не заметил, – поясняет Джефф, дёргая зелёный лист, приставший к Сэмовой ладони. – Ты сам и есть мой большой подарок, сынишка. И ты подарил мне кровь. Этого достаточно.
- Если я спрошу, кто ты на самом деле, Джеффри, ты же мне солжёшь, так?
- На самом деле – нет, – признаётся он, глядя на Сэма. – Я могу лгать всем, но не могу лгать своим детям.
- Я не твой сын, – дёргается он.
- В некотором роде, Сэмми, в некотором роде. Вставай уже с колен, давно пора. Я проведу тебя к сердцу леса. И расскажу одну историю по дороге.
- Ты не ответил на мой вопрос.
- Это потому, что ты не задал его верно. Погляди на свою руку, рана зажила.
Под высохшей кровью, стянувшей ладонь, он обнаруживает только неприметный шрам, будто бы всегда находившийся там.
Сэм следует за Джеффри, уверенно идущим через лес. Он слышит звуки, издаваемые насекомыми в земле, коре деревьев. Далёкий древесный гул. Он видит косулю, наклонившуюся к воде, оставшейся в сплетённых корнях после дождя. Ему кажется, он видит волка. Седого волка с тонкими лапами и окровавленной мордой.
Джеффри, между тем, говорит:
- В одном штате жила-была девочка. Она была послушной, очень любила свою семью, потому что знала, как легко семьи отнимают у детей, знала, что и иногда, чтобы не остаться одному, недостаточно быть просто хорошим или очень хорошим или очень и очень хорошим. Однажды отец положил перед ней заряженный пистолет, взял её за руку и сказал, что он занят весьма своеобразной работой – убивает существ, которые живут в темноте. Темноты стоит бояться, это вовсе не шутка. Отец сказал ей, что он охотник. Вся её семья: мама, разные кузены и кузины, которых она никогда не видела – охотники. И она тоже будет. Маленькая послушная девочка была даже рада. Она слушала своего отца, который учил её стрелять, направлял её руку. Но однажды она выросла и встретила парня со среднеамериканской фамилией, и всё стало куда сложнее. Она знала, что никогда не сможет сказать ему, кто она на самом деле, почему он не нравится её отцу. Между тем, парень был отличный. Успел побывать во Вьетнаме, кое-как подделав документы. Вернулся и собирался купить «минивэн», но вместо этого приобрёл одного чёрного зверя. Тот жив по сей день. Ты не устал ещё?
Сэм говорит: «Нет».
- Тогда ладно, – радуется Джеффри и продолжает. – Но у девочки была плохая судьба, заведомо, ты знаешь, как это бывает. Кто-то родился с серебряной ложкой во рту, кто-то в рубашке, а кто-то только голым и покрытым кровь, и никаких признаков благости судьбы у этих голых новорожденных нет. Однажды случилось так, что её отец и парнишка, которого она любила, умирали. Так случилось, и всё. Она ничем не могла им помочь, и в этом не было её вины. Тогда одно существо пришло к ней из темноты бульвара под номером 53, оно выглядело как человек, но не было им. И человек, которым обратилось это существо, сказал ей, что сможет спасти кого-то одного, если девочка пообещает через десять лет не мешать ему. Одно простое обещание. Как ты можешь догадаться, она не могла позволить умереть им обоим. К тому моменту она уже знала, что её мать тоже мертва, никого больше не осталось у этой девочки, а это, Сэмми, очень нехорошо, когда люди остаются на земле
одни-одинёшеньки, и она согласилась. Человек спас её отличного парня со среднеамериканской фамилией, они поженились, жили долго и счастливо целых десять лет.
Сэм говорит: «Какая среднеамериканская фамилия была у этого парня?».
- Ещё не конец, – Джеффри оборачивается к нему, продолжает. – Через десять лет человек вернулся. Сейчас ты прозреешь окончательно, Сэмми, но не пугайся слишком, я уверяю тебя, всё закончится хорошо. К тому моменту у девочки было два сына. Старшему около четырёх лет и полгода младшему. Человек, который, к слову, не отбрасывал тени, поднялся в детскую комнату её младшего сына. Он стоял над колыбелью, когда она вошла. Он мог бы убить её, он часто так делал, это было куда удобнее, чем справляться с протестами, слезами и мольбами. В широком смысле он не был таким уж хорошим человеком, этот незнакомец, но ты должен его понять. Время заставляло его быть жестоким, время не щадило его планы. Впрочем, он не сделал ничего, только сказал ей сидеть смирно. Он разрезал ладонь и дал малышу три капли своей крови, чтобы он изменился. Как тебе такая история, Сэм?
Сэм молчит.
Тогда Джеффри продолжает:
- Стоит также упомянуть, что у того малыша был брат, который очень любил его с самого рождения. Ничем не обоснованная детская любовь, хотя, чёрт подери, Сэмми, когда ты попутешествуешь со мной по некоторым местам, затерявшимся далеко отсюда, ты не будешь столь уверен в необоснованности. Брат этого малыша обычно подолгу сидел в кресле перед детской кроваткой. Иногда он засыпал там, укрывшись одеялом с головой. В ту холодную октябрьскую ночь он видел, как кровь текла в рот его младшего братишки, видел человека без тени, но предпочёл об этом забыть, предпочёл не помнить. Его зовут Дин. Дин Винчестер. Теперь ты должен догадаться, как зовут его младшего братишку. Ну?
Сэм молчит, остановившись между деревьев. Он тяжело дышит.
- Красивое и древнее имя, сынок. Сэмюэль. Расскажешь мне, как у него дела в школе?
- Я должен был догадаться, что всё это не просто так.
- Что? Лес, выросший на пустыре за несколько дней? Вещие сны?
- Кто ты такой?
- Я демон, которого теперь зовут Джефф.
- И всё это, – Сэм выдыхает. – Все сны. То, что я видел призраков. То, что я видел мать. Это всё ты сделал?
- Нет, – Джефф наставляет на него руку, – это всё сделала твоя кровь. Я только договорился кое о чём десять лет назад. Впрочем, я ничего не мог предугадать. Ты видишь будущее – отлично, видишь призраков – также отлично, заговоришь с ними – ещё лучше, сможешь уговорить их биться за тебя и идти за тобой – я буду готов целовать тебя в лоб каждый вечер.
- Ты сказал об изменениях, – начинает Сэм, медленно выговаривая слова, как будто каждое стоит ему многих усилий. – Это значит?
- Всё то, о чём ты не мог и подумать. Это значит, ты отличаешься от остальных, маленький гордец. Ты ведь этого хотел, теперь это действительно, это правда, которая существует не только внутри твоей головы. Ты лучше. Сильнее, быстрее, выше. Ты знал и будешь знать больше. Вроде как новый виток эволюции, новый вид.
- Но я.
- Не хотел? Не лги мне парень, я сам придумал всю Ложь, у тебя не выйдет обмануть трюкача.
- Зачем ты это сделал?
- Сложный вопрос, парень, – уклончиво отвечает Джефф. – Слишком рано отвечать на него. Но, прежде чем ты убежишь отсюда со всех ног, а ты убежишь, я уверен, подумай как следует. Я знаю, ты собрался оставить это место. Я только что подарил тебе ноги, способные привести тебя, куда угодно. В места, которые намного дальше, чем Мексика. Я только что подарил тебе возможность узнать вещи, которые больше и ценнее всего этого города вместе взятого. Ты станешь сильным, ты сможешь. Я бы не был так уверен насчёт игры в теннис малыми светилами, но ты сможешь потолковать со Смертью, дёрнуть его за усы, если он всё ещё носит их. Об этом мечтают все, чья кровь когда-либо текла изо рта на буковое дерево на заднем дворе школы. Помнишь это дерево, помнишь синяки на своём животе? Ты помнишь, ты ведь злопамятен, и я не скажу, что это такое уж дурное качество.
- Вот что интересно, – улыбается Сэм. – Стоит ли мне начать молиться?
- Dominus regit me, et nihil mihi deerit: in loco pascuæ, ibi me collocavit. Super aquam refectionis educavit me; animam meam convertit. Deduxit me super semitas justitiæ propter nomen suum, – серьёзно продолжает Джефф. – И пусть я буду самым злобным ублюдком в долине, руки моей не оставь, отведи смерть от чела моего, – добавляет он. – Так её продолжали во Вьетнаме. Я знаю их все наизусть. За столько лет, как ты думаешь, я мог успеть выучить Писание? Архаическое и нет. Я знаю каждый апокриф, вплоть до количества слов на усталой странице. Не люблю только псалтирь, он однообразен. Известны мне и такие апокрифы, где третий брат Каина разделил с ним душу. Это очень интересная трактовка, готов поспорить, ты такой даже не слышал. Я знаю так много, что это не поместится в твоей голове, даже если бы она была размером с эту страну. А теперь, беги.
Сэм послушен.
Лес расступается перед ним, он перепрыгивает густые, но невысокие буреломы, где брошенные деревьями ветви уже успели покрыться изумрудно-зелёным мхом. Сэм бежит, воздух пьянит его, он даже не уверен, что ощущает действительный страх, какой ощущал раньше по ночам, какой ощущал, когда призраки из воздуха бросались ему в лицо. Каждый шаг его кажется сильнее предыдущего. Ноги мягко утопают в траве, земля пружинит. Он не замечает, какие именно деревья оказываются воротами на другую сторону, под ржавое солнце Юты, укрывшееся за алеющим горизонтом, воротами к пустырю и пыли.
Голос Джеффа догоняет его, остаётся в голове, когда он бросается прочь от поваленного белого дерева, бегом спускается с пригорка, поднимая облако пыли. Сумеречный, повлажневший воздух заполняет его лёгкие.
Уже у самых ворот дома, где Сэм находит Дина, задумчиво глядящего на почтовый ящик, он вспоминает, что Джефф посоветовал ему придти завтра, Джефф сказал приходить каждый день, Джефф обещал ему нечто особенное. Кровь танцует внутри Сэма.
Брат смотрит на него устало.
- Что за дерьмо ты устроил у Би, – спрашивает он
- Не знаю, – весело отвечает Сэм и шагает к крыльцу.

_________________
loose lips sink ships


27 дек 2010, 16:09
Профиль
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 04 сен 2010, 11:25
Сообщения: 26
Сообщение Re: "И сказал Господь: ты не молись о народе сём во благо ему",
Изображение

2010, Нью-Йорк.

Душно, он открывает оба окна, подняв пыльные, липкие от табачного дыма, который обыкновенно оседает на них, жалюзи. За сутки они трахались трижды. Или четырежды. Её вещи, оставленные им в коридоре, спёр кто-то из соседей. Эдди догадался не выбрасывать её сумку, поэтому она не слишком сердится, одетая в его футболку и носки.
- Ночью наведаемся в супермаркет, – говорит Мелисса. – Тебе нужно чаще выходить из этой дыры. И выгребать мусор.
- Я делаю всё, как мне нужно, – отвечает Эдди, собираясь добавить, что она слишком много на себя берёт.
Воспоминания опустошают его. Это самые невыносимые и изнурительные сутки за прошедшие десять или больше лет.
Перелистывая блокнот, зачитывая заметки или выуживая из памяти сплошные острова текста, когда-то созданного его мозгом, но теперь забытого, он устаёт всё больше, будто каждое произнесённое слово тянет из него кровь. Эдди удаляется в туалет, блевать, и Мелисса идёт с ним, вынуждая испытывать чистый, бессознательный стыд и вместе с тем неясное облегчение. Она поглаживает его по затылку. Пока кислая блевотина покидает желудок Эдди, наполняя комнату вонью и мокрыми звуками, Мелисса никуда не уходит.
- Может быть, ты больна? – спрашивает он, не поднимая головы от толчка.
- Может быть, – соглашается она. – Я хоронила птиц в центральном парке, когда мне было двенадцать.
- Это не в счёт.
Их разлучает только телефонный справочник.
Мелисса ищет, куда бы позвонить, чтобы заказать китайскую еду.
- Будешь эту лапшу, похожую на сопли? – спрашивает она.
- Лапша, похожая на сопли, – кивает Эдди. – То, что мне нужно.
Он сидит на кровати с печатной машинкой, курит, сбрасывая пепел в чашку из-под кофе, он ждёт, когда проснётся, выяснив, что эти сутки только плод его воображения, подогреваемого далёким пожаром.
Мелисса находится в его квартире почти восемь часов. Это лучшее время забега.
Сделав заказ и бросив справочник в угол, она падает на кровать, чуть не уронив его свинскую пепельницу; принимается шуметь, двигаться.
Она спрашивает:
- Что ты пишешь?
Он говорит ей:
- Не мешай.
Она спорит с ним, огибая его спину, передвигается по постели ползком, садится напротив его обожжённой левой руки и тянет вверх рукав, прикрывающий ожог. Просовывает руки внутрь его футболки, гладит рёбра. Уродливая, гладкая и блестящая кожа рубца снова видит воздух своим покровом, в который раз за сутки.
- Почему ты не писал об этом? – Мелисса прижимается к рубцу у локтя губами, заставляя его набрать нервной рукой шумную строку бесполезного и повторяющегося «ццццц».
- Потому что это правда, – отвечает Эдди. – Знаешь, что сказал бы мне издатель?
- Отлично, Эдди, продолжай в том же духе, Эдди, я сделаю из тебя Дэна, мать его, Брауна, Эдди? – она, делает голос глухим и низким, изображает акцент пожилого южанина, чётко артикулируя «р». – Эдди, Эдди, твои яйца в моих руках, ты будешь мои литературным негром до конца жизни.
Он смеётся.
- Я бы выбрал себе звучный псевдоним для начала.
- Морелло достаточно звучная фамилия.
- Нет, нужно что-то короткое. Битники сокращали имена, а я не буду, пожалуй, сократим фамилию. Эдвард Брок? Сотрём расовую принадлежность. Я могу быть американцем, англичанином. Поляком. Так знаешь, что издатель ответит мне?
- Что?
- Дорогой Эдвард Брок, иди, нахер, подлечись.
Она хохочет, падая на спину и поднимая ноги к потолку. Носки безбожно сползают.
- Ты безнадёжный.
- Я безнадёжный. В тридцать девять лет я живу на деньги, оставленные мне отцом. И они почти закончились.
- Но ты не ответил на вопрос прямо.
- Слишком много правды, я уже сказал.
- А где ещё правда?
- Правда в том, что Сэм Винчестер ходил по земле с кровью демона внутри его рук и ног. Все части его тела были наполнены кровью демона. Его мать знала об этом, Бобби Сингер знал об этом и о кое чём ещё, его брат знал об этом. Но его мать была мертва, Бобби Сингер думал, что следует плану и слишком любил его, чтобы сказать правду вслух. Его брат собирался отрицать очень и очень многое, не чувствуя тяжести, опускающейся на его плечи и голову.
- Это ведь нормально, что он так заботился о нём, этот Дин. Что он сделал всё, чтобы Сэм был в порядке.
- Нет, это не нормально, Мэл. Салли Стерджис высказала мне свои соображения на этот счёт. Женщины бывают наблюдательны, знаешь ли.
- О, господи.
Парень из китайского ресторана показывается на пороге в течение получаса. Мелисса, пританцовывая, расписывается на чеке и протягивает ему мятые наличные.
Они едят молча, усевшись на пол.
- Салли сказала мне, что всё могло кончиться иначе, могло, но не кончилось, – говорит Эдди, едва перестав жевать. – Она винит старшего Винчестера, по её мнению, он должен был что-то сделать. Спасти её сестру, предупредить людей из города. Салли уверена – она всё знал, но не сделал ничего. Только искал своего проклятого брата. Она так и сказала, она злилась, конечно, она злилась – вся побелела от ярости, брызгала слюной. Если бы она их разыскала, Винчестеров, то, верно, пришила бы, если бы смогла. Если бы у неё получилось.
Салли была уверена, что город ничем не заслужил этого.
- Но Сэм был другого мнения?
- Нет, – помедлив, отвечает Эдди, – Сэма там не было.

Изображение

1998, Хэйлоу, Юта.

Сэм снова почти не говорит с ним. Передвигается по дому как чья-то потерянная тень. Вежлив с Бобби, весел с Бобби. Делает вид, что всё в порядке. После пятого мая он посещает занятия идеально. Ни одной жалобы.
Дин, сделав над собой невероятное усилие, посещает офис директора старшей школы Чемберз. Торчит там в течение мучительного получаса, разглядывая фотографии счастливых выпускников и команд, обнимающих свои кубки, слушает, какой Сэм умница, что недавно помог Эзре, которая упала посреди коридора, поскользнувшись на разлитой учениками воде, повредила бедро. Он узнаёт, что у него по-прежнему проблемы с одноклассниками, он неконтактен, но стал спокойнее.
- Все мы помним, что он провоцировал конфликты, верно, Дин, – с нажимом выговаривает директор, постукивая пальцами по столу.
- Да, – кивает Дин, мечтая как можно быстрее унести отсюда ноги. – Мне пора, знаете, мне нужно работать.
Во дворе школы ему на мгновение кажется, что он видит Сэма в толпе одноклассников, весело болтающего с Салли, смеющегося, но он понимает, что перепутал брата с другим парнишкой, как только парнишка поворачивается к нему лицом. Ни единой общей черты.
Среди высыпавших на улицу подростков Сэма нет.
Салли, заметив Дина, подбегает, улыбаясь и чуть пританцовывая на месте. «Господи, – думает Дин, – три-четыре года назад Би была такой же, как она».
И он задумывается над тем, что значат эти три или четыре года, за которые может не поменяться ровным счётом ничего, только однажды полицейский, чьё лицо залито дождём, постучит в парадную дверь.
- Как Сэм, – спрашивает Салли, обернувшись вокруг и поправив его воротник, прикоснувшись прохладными пальцами шее.
Он знает, в чём тут дело. Салли к нему слишком внимательна.
- Ты видишь его чаще, чем я.
- Со мной он не говорит. Хотя я пыталась намекнуть, что не прочь пойти с ним на танцы. Он сказал мне нечто странное в ответ.
- И что же?
- Спросил меня, знаю ли я о втором брате Каина. Поинтересовался, что думаю о лжи, о том, как она соотносится с господом нашим, золотым крестом на моей шее и кое-чем, чем мы заняты с Колби по вечерам.
- А вы заняты?
- Конечно, Дин, ты не можешь быть таким наивным, – она пожимает плечами. – Лето предстоит очень скучное. Тебе не кажется? А моя сестра совсем заморочила тебя детьми?
- Мне пора на работу, извини, – быстро находится он, глядя в сторону. – Поцелуй Би за меня, когда вернёшься домой.
- Ты не придёшь сегодня?
- Нет. Не знаю. Наверное.
Ларри всегда рад его видеть, независимо от погоды, времени года и общенациональных потрясений.
- Винчестер! – орёт он. – Дай я заранее угадаю твою отговорку на сегодня.
- Я был в школе, у брата, – пожимает плечами Дин. – Мне подписать расчетный лист?
- Пиздюк-шантажист, – печально констатирует Ларри, швыряя в угол ключи. – Ладно, ты ведь управился с «доджем», который прикатил к нам этот фермер, а он больше походил на ведро с говном и гайками, чем на машину. Сегодня тебя ждёт японочка. Красивая как демон. Есть у японцев демоны?
Оказываясь в мастерской, Дин успокаивается. Его окружают предметы, которые не двигаются без его ведома, он управляет ими, контролирует их. Он знает их наизусть. Всё здесь доступно его пониманию.
- Ты будешь сегодня работать или мне стоит подкрутить тебе пару гаек, – замечает Ларри, появившись в дверях мастерской, где Дин застыл, задумчиво качая ручку подъёмника.
- У меня проблемы, Ларри, – говорит он.
- Задолжал кому-то? Эта девка залетела, как её, Берта?
При всём мельтешении и каком-то странном, непонятном Дину распиздяйстве, которым Ларри окружён, он умеет быть внимательным и чутким, несмотря на тот факт, что это, казалось бы, совершенно не вяжется с его натурой.
Дети у Ларри растут такими же дёргаными, быстро говорящими и покрытыми крапинами ярких веснушек с ног до головы.
- Бетти.
- Ёбаные мормонские имена.
- Ларри, в Хэйлоу нет ни одного мормона. Здесь обыкновенный христианский приход. Почему я рассказываю тебе об этом, если из нас двоих ты верующий и богобоязненный.
- Какая разница, – Ларри машет руками. – Даже здесь их больше, чем в Манчестере, так что я имею полное право выражать свои мысли по этому поводу. Это свободная страна – я могу выражаться.
- Бетти – не мормонское имя.
- Ты отклоняешься от темы. Даже не представляю, кто здесь мог поставить тебя на бабки.
- Ларри, ради всего святого, завали своё ебало, деньги здесь ни при чём.
- У тебя проблемы с младшим братишкой, – наконец, догадывается Ларри. – Лучше бы это были деньги или новенький ребёночек внутри твоей девки. Твой Сэм – самое странное существо, что я видел за свою жизнь, а видел я достаточно, поверь мне.
- Ты считаешь так потому, что ему нет никакого дела до машин?
- Ни один нормальный парнишка четырнадцати от роду лет не станет смотреть на раскрытый капот, будто это суповая тарелка! – возвещает Ларри. – Это край плащаницы сына господня, это почти как то, что между женскими ногами. Отк-ро-ве-ни-е.
- Чушь, – пожимает плечами Дин.
- Но ты ведь тоже не понимаешь его, – Ларри чешет голову под шапкой, покрывающей её в любую погоду. Как-то раз Дин видел его в около церкви, и жена Ларри, Диана, трясла перед его лицом этой шапкой, как будто бы Ларри был щенком, а шапка – половиком, который он обоссал. – Помнишь, как он пришёл и сидел здесь, молча. Он подрался с детьми тогда, кажется. Сидел и капал кровью из носу себе на колени. Это было года два назад. Помнится мне, когда ты вышел, увидел его, лицо у тебя стало очень длинным. Он вцепился в тебя, а ты отдирал его руки. Кстати, зачем? Парнишке не помешает немного человеческого участия.
- Я этого не помню.
- Иногда мне начинает казаться, – Ларри скребёт бороду, – что ты его боишься.
- Ларри, займись делом.
- Здесь я твой начальник, наглый щенок!
- Тогда иди в жопу.
- Это ближе к субординации.
Когда Ларри уже стоит на пороге, между дверью в мастерскую и инвентарным помещением, он оборачивается и роняет:
- Всегда знал, чем тебя достать.
Дин покачивает отвёртку у себя перед лицом, безмолвно намекая, что Ларри может катиться ко всем чертям.
- Погладь его по голове, – орёт он из коридора, – дети и животные это любят.
Тишина возвращает Дина к равновесию.
- Но не увлекайся особенно чесанием пуза! – Ларри кривит рожу из-за края двери, снова оказавшись поблизости.
Дин с лёгким сердцем, взвесив в руке небольшой гаечный ключ, отправляет его в полёт, который должен завершиться примерно там, где с минуту назад торчала голова Ларри. Слышен смех.
У Ларри, впрочем, есть семья, которая всё ещё не выставила его за порог, хотя он и бывает невыносим. Терпеливая Диана временами хлещет его морде ладонями обеих рук, и это идёт ему на пользу. У Ларри есть опыт, его мозги работают, как надо. Дин неожиданно думает, что, возможно, ему следовало послушать Ларри, хотя тот и не сказал бы ему ничего нового.
Дин не успевает за Сэмом. Со дня своего рождения тот ускорился, обгоняет его каждый день, на каждом углу, где Дин останавливается, собираясь перевести дыхание и предложить Сэму то единственное, что может: чистое постельное бельё, которое он только что достал из корзины, деньги для карманных расходов, пригоревший тост. Дин делает это, придавая своему лицу максимально участливый и заинтересованный вид. Только здешний, загнанный под позолоту и витражную краску бог знает, как ему хочется сесть в машину, не взяв с собой ничего, наполнить бак, захватить пару запасных канистр, и уехать, чтобы больше никогда не видеть брата. Он предполагает, что на середине пути вернётся тысячу, сотню раз, всё будет против него: железнодорожный переезд закрыт, авария на выезде из города, машина – чёрное чудовище его отца – предаст его посреди дороги, заставит шагать между кактусов. Он сам вернётся и будет кружить по главной улице, огибая кварталы, один за другим. В картонной коробке у него в ногах не окажется ни одной кассеты. Он остановится, чтобы купить себе парочку или, может быть, штук пятнадцать, чтобы тишина не поймала его где-нибудь на повороте к Миссисипи. Но кассеты будут пустыми. Шум заполнит салон, когда он включит поочерёдно каждую из них. Дин вернётся раз, другой, следующий. Возможно, продавец в музыкальном магазине будет похож на повзрослевшего Сэма, такого, каким он станет лет через пять, высоким парнем со злым подъёмом скул и потемневшими глазами. Продавец поглядит на него – Дин выбежит через дверь, побросав кассеты, которые он выбрал, забыв деньги. Вернётся домой, и брат даже не заметит его отсутствия, будет сидеть, как сидит по ночам, покачиваясь из стороны в сторону среди разорённой комнаты, где все вещи сброшены с полок и сложены перед ним в непонятном сортировочном безумии. Дин замрёт рядом с ним, едва не плача от бессильной злобы, тяжкой, оторванной от всего, чему учили его родители, привязанности и прочего, прочего. Иногда ему хочется заставить Сэма кричать что-нибудь, как тогда, когда он вышел из себя из-за одних только перепутанных штанов и родительского тона брата, орал посреди веранды, размахивая руками. Дин, возможно, думает, что гнев скажет о Сэме больше, чем сказало спокойствие и взвешенное равновесие, посреди которого он существовал всё это время. Он не испытывает стыда, думая о том, как заставил бы Сэма кричать, доказывая ему что-то. Он пустил бы в ход кулаки, как делают все, даже краем относящиеся к старшинству. Он не уверен, что это сработает. Дин даже видит, как отступает, бросив руки вдоль боков, дрожа от ужаса содеянного, а Сэм понимающе улыбаясь, елозит по полу разбитым лицом. Когда он поднимает голову, Дин бросается в бег.
Есть, впрочем, ещё кое-что, о чём он старается не думать. Эти размышления обычно приводят к тому, что он уходит с работы пораньше, не слушая воплей Ларри о том, что он уволит Дина без пособия, а затем подаст в суд, вспомнив о многочисленных нарушениях трудового контракта и техники безопасности на рабочем месте, и Дин ещё приползёт к нему, волоча за собой суму. Действительно, эти англичане странные люди.
После поганых мыслей, тех самых, Дин обычно отправляется к Бетти, и той, взглянув на его лицо, приходится отнести спящих дочерей в комнату матери, которая всегда рассматривает Дина с мягкой, но постоянной ненавистью. Одинаковой, не переходящей. Тогда он заставляет Бетти ныть, плакать, подначивая его и выворачиваясь из-под его рук, он говорит ей называть его имя, просить, может быть, просить очень долго, прежде чем он выпускает, мокрую, едва дышащую, с прилипшими к лицу волосами.
Она отправляется в ванную, делая неуверенные, нетвёрдые шаги. Шумит вода.
Дин собирается и уходит, пока она всё ещё занята. Это случается пару раз за месяц.
Он не позволяет себе крамолы, мыслей, оценки возможностей – всей этой дурной погани, которая позволяет людям делать выводы. Дин представляет мягкое, чистое лицо отца, почти детское после войны. Отец улыбался даже чаще, чем мать, он помнит это. Он видит улыбку на его лице, и это улыбающееся лицо отца, приближающееся к нему, заставляет его трястись от страха. Отец не бьёт его, не выставляет из дома, громко, при свете дня обличая его мысли, он только глядит, и Дин хочет сделать с собой что-то. Возможно, исчезнуть.
Подобные размышления помогают ему работать, словно, занятый одновременно двумя делами, распятый во времени, он становится максимально продуктивным.
И его страх троичен. Он повторят систему, на которой стоит вера, он повторяет наиболее удобные схемы. Страх о Сэме, страх за Сэма и чистый, невыраженный страх, испытываемый им каждый раз, когда среди слов и действий его брата мелькает что-то чужеродное, не имеющее отношения к их семье.
Много лет назад Дину снился сон о человеке, пробравшемся в детскую комнату его брата. Человек разрезал руку и выжал из ладони три капли крови, испачкавшие детский рот. Мать Дина смотрела на это, вжавшись спиной в стену детской. Глаза оставались сухи, рот был искривлён горем и пониманием. Уходя, человек поцеловал её в лоб, и только тогда она разрыдалась, медленно оседая на пол, плач и дрожь колотили её, пока в комнату не вбежал отец в распахнутом халате. Тогда Дин заснул, укрыв лицо одеялом. Он заснул во сне, чтобы снова провалиться в сон и чтобы проснуться утром на том же месте, где он находился посреди сна, и долго глядеть, как разбуженный светом, его младший брат издаёт мягкие, детские звуки, нарастающие от времени и усилий.
Теперь же Дин ничего не может поделать, он не успевает.
В выходные он забирает плотную стопку газет, пылящихся у ворот с понедельника. Всю неделю он безразлично наблюдает за их ростом, но в выходные что-то происходит с ним, и каждая черта запустения из множества тех, что проявлялись внутри и вне дома, вызывают в нём ярость. Дин бросает газеты около крыльца, проходит по высыхающему саду. Он сидит под кустом-уродом до самого вечера, пока не звонит телефон, и Бобби не осведомляется настойчиво, как у них идут дела.
- Всё в порядке, Бобби, – сообщает Дин. – Твой кайенский перец прожёг дыру в моём желудке, я кашляю кровью, и все прежние проблемы теперь кажутся хернёй.
Бобби смеётся.
Всё это случилось на прошлой неделе.
Сэм вернулся, его одежда была мокрой, хотя солнце, ржаво обнявшее Хэйлоу ещё в середине апреля, оставалось беспощадным.
- Где ты был, – спрашивает Дин брата, а Сэм легко поводит плечом, мирно улыбается и лицо его становится таким же мягким, каким бывало лицо отца в те вечера, когда он внезапно превращался в человека тихого и беспомощного.
- Я гулял. Пара миль туда, пара миль сюда – никакой разницы.
- Ты мог бы оставаться здесь чаще, – замечает Дин, но Сэма уже нет в холле, он либо снова вышел, либо поднялся наверх.
Впрочем, Дин никогда не может сказать, где именно находится его брат. Возможно, Сэм существует где-то между тускнеющим родительским домом, своим тайным убежищем на пустыре и каким-то третьим, незнакомым Дину местом.
- Что? – спрашивает он у Ларри, который говорит с ним, возможно, уже четверть часа или около того.
- Мы не успеваем, – повторяет Ларри.
- И как ты угадал?
Он проводит по затылку рукой, перепачканной в машинном масле. Останется след, рубашка будет испорчена.
- Я не угадал. Пожары происходят каждый год. Я говорил о том, что в случае чего мы не успеем…
- Спастись? – посмеивается Дин.
- Именно.
Тогда он отходит от открытого капота новенькой «тойоты», которой был занят, и принимается смеяться, широко открыв рот.
Ларри наблюдает за ним, неуверенно и коротко хохочет в ответ, и замолкает, прислушиваясь к нему. Когда Дину, наконец, удаётся выдохнуть, он чувствует во рту привкус масла и горечь.
Он думает о том, что следует навестить родителей.

* * *

Сэм занят тем, что обгоняет время.
Каждый его день разделён на старое время, где он изображает интерес к инфраструктуре южных штатов и закрывает голову руками, чтобы удобно заснуть на парте. Он наблюдает за одноклассниками, такими же бестолковыми, как и раньше, и впервые их слова и действия не заботят его; его теперь вообще мало что заботит, он не читает книг и газет, неожиданно для себя обнаружив интерес к истории, потому что Джефф показывает ему историю во плоти, такой, как она была. Сэм пропускает даже тот момент, когда заканчиваются занятия и начинаются каникулы, раньше представлявшиеся ему размеренной пыткой, состоящей из палящего солнца, пустых улиц и тщетных попыток найти себе какое-либо занятие, кроме того, чтобы таскаться за отцом, пока тот, улыбнувшись, не отправит его восвояси, искать для себя что-то своё. Оценки Сэма сносны и даже хороши. В середине июля, промелькнувшего с невероятной лёгкостью, он встречает на улице Эзру, которая приветливо машет ему сухой рукой, больше похожей на опустевшее соцветие, но Сэм даже не кивает в ответ, он спешит.
Как только он оказывается за порогом дома, ноги несут его к пустырю с лёгкостью и явной силой. Сэм расправляет плечи, Сэм поднимает голову. Солнце, сияющее в витражах чистых церквей, кажется ему отблеском пламени. Часто, на бегу, он представляет, как огонь обнимает аккуратные фасады зданий, как трескается черепица, сыплющаяся с крыш, стёкла лопаются с одинаковым, оркестровым звоном. Сэм не пугается этих мыслей – они не настоящие. Он не пугается разрушения, которое царит у него в голове, потому как Джефф говорит ему, что он не должен, а Сэм теперь прислушивается к Джеффу. Ему кажется, что он прислушивался к Джеффу всегда.
Как только он пробегает между двумя окрепшими за полтора месяца деревьями, чьи стволы высохли снаружи, потрескались, стали сильными и тяжёлыми, всё вокруг замедляет обоюдный бег, рост и течение. Иногда он, развлекаясь, повисает на стволах, и момент перехода замедляется, Сэм оказывается в пространстве, не поддающемся описанию: спину его ещё печёт надоедливое солнце Юты, а лицо вымокло от дождя – в лесу идёт дождь, в лесу часто идёт дождь, он хочет так, так сказал Джефф, и деревьям нужная вода, чтобы расти. Джеффри Костиган меняет лица.
В первый раз Сэм чувствовал себя нехорошо, когда прямо посреди их неторопливого разговора, лицо Джеффри Костигана сползло на грудь объёмным пятном цвета, он стал уже в плечах, порыжел, и, кажется, помолодел на дюжину лет.
- Как мне теперь тебя называть? – спросил Сэм, когда боевой товарищ его отца, Джеффри Костиган, завершил своё превращение, и стал походить на рыжего студента агротехнического колледжа, таким простым и опрятным стало его лицо.
- Всё тем же именем, – помедлив, отозвался он. – Оно мне нравится, пожалуй, но нельзя долго быть одним и тем же человеком, иначе его кожа прирастёт к костям.
Сэм рассмеялся.
Джефф ткнул его между рёбер тяжёлыми, сильными пальцами, и сказал:
- Когда-нибудь ты тоже примешься менять лица. И отодрать от костей первое, настоящее, будет весьма и весьма сложно, попомни моё слово.
В тот день в лесу туман. Клубы его двигаются между деревьев, Сэму кажется, что он слышит море, прибой, далёкий корабельный гул, и Джефф объясняет, что всё это может существовать здесь.
- В некотором роде, – заявляет Джефф, – всё это существует сейчас и вместе с тем… – он придвигается к Сэму поближе, проворачивает один из тех фокусов, которые всегда завораживали Сэма, независимо от того, в каком он находился состоянии. На ладони Джеффа, выпивая воздух, вращается искра, расцветающая дымным, чуть вытянутым грибом. Взрыв крошечный, бледно-оранжевый поверху и иссиня-зелёный у основания. Джефф сжимает ладонь, взрыв, его след, лопаются, исчезая как тёплый выдох при минусовой температуре, пойманный рукой. – Вместе с тем этого не существует нигде. Сейчас мы одновременно существуем, и нет. Море, которое ты слышишь, существует, и нет. Но стоит тебе захотеть, отогни ветви, и ты увидишь его.
- Потому что я это создал? – спрашивает Сэм.
- Нет, малыш, – серьёзно напоминает Джефф, – ты ничего не создал за свою короткую жизнь. Это место подарил тебе я. Помни об этом. Ты только наполнил его шумом того, что хочешь видеть.
И Сэм помнит.
Большую часть времени, которое они проводят вместе – а время это нельзя измерить, оно огромно, размышляя о нём, Сэм решает, что ближе всего оно к комку жевательной резинки, который тянут в обе стороны две алчущие, ненавидящие друг друга руки – он занят тем, что донимает Джеффа бесконечными вопросами. Вещи, о которых он не слышал, события, которых он не знал, правда, которой у него не было – Джефф даёт ему всё это, хотя иногда, всё же, вопросы Сэма ставят его в тупик.
- Ты правда был с моим отцом на войне?
- Да, – отвечает Джефф и глаза его при этом становятся золотыми. – Настоящий Джеффри Костиган, который сейчас спивается и отращивает пузо на ферме в Южной Каролине, был с твоим отцом на войне, а я был там вместе с ним. Сидел в его теле и подзуживал его прикрыть Джона. Он ведь трусло был, этот Джеффри Костиган. Уникальный ирландский трус. Однако когда я сидел в его теле, он превращался в героя. Рвался на передовую. Вынес на себе двух раненых.
Джефф лежит на траве, опираясь на локоть. Он бос, кожа его в этот день бледна и покрыта частыми крапинами тёмных родинок. У него высокий лоб, нос с горбинкой. Сэм думает о евреях.
- Что ещё ты хочешь узнать, мой юный ученик? – спрашивает он, усмехаясь.
- Откуда ты взялся, – помедлив, выдаёт Сэм.
- Когда-то, – начинает Джефф, – я показал голову между окровавленных бёдер своей матери, и повитуха…
- Нет, не о том речь. Ты родился человеком?
- Я родился человеком, как и ты. Все мы родились людьми.
- Когда?
- Много лет назад, – он пожимает плечами. – Я старше твоего континента, может быть. Я такой старый, что путаю эпохи. И не могу запомнить, кто изобрёл телеграф. На самом деле я забываю множество вещей, я жесток и опасен. Ты боишься меня, Сэм Винчестер?
- Нет, – заявляет Сэм.
- Это правильно. Когда-нибудь я покажу тебе время, то самое время, когда я был рождён.
- А что произошло? Твоя кровь, что с ней произошло?
- Как я стал демоном, Сэмми. Называй вещи своими именами.
- Мой брат зовёт меня так.
- Как?
- Сэмми.
- Твой брат – странная, неясная мне личность.
- Почему?
- Он боится тебя, он дал тебе медальон, который мне не нравится, он зовёт тебя уменьшительным именем.
- И что с того? – интересуется Сэм.
- Здесь что-то не увязывается, но нам нужно следовать дальше. Как я изменился? Как чужая кровь стала течь по моим венам?
- Ты сейчас прибегнешь к Библии?
- Библейский канон – Джефф делает глотательное усилие, его бледное горло дёргается, – не даёт точных сведений. Знаешь ли ты, откуда пошли демоны? Ах, да, ты ведь ни единого раза не был на проповеди.
- Так просвети меня, подари мне священное знание.
- Тогда нам нужен ритуал, который мы станем впоследствии производить по всем правилам, не реже, чем раз в десять дней. Встань на колени.
Сэм с сомнением тянется, выпрямляясь и потирая спину. Рубашка на нём мокрая от росы, к локтям пристали травяные стебли. Он недоумённо глядит на руки Джеффа, Джеффа-демона, перед своим лицом. Тот трогает его подбородок, будто примериваясь, обводит пальцем Сэмов рот, и Сэм думает улыбнуться или сплюнуть в сторону, но Джефф подносит к его губам ладонь, сложенную в горсть, и та наполняется кровью, хотя на ней нет ни единого пореза или ссадины.
- Кровь отца твоего, – замечает Джефф. – Давай, пей.
Сэм послушно опускает мгновенно пачкающийся подбородок в его ладонь, кровь мгновенно попадает в нос, он ведь не животное, не умеет пить подобным образом. Вкус её горек, он напоминает ему о полыни, о костях, сохнущих под бледным, степным солнцем, о ветре, отправляющемся вслед за кораблями. Он давится, захлёбываясь, потому что крови в ладони, больше, чем он представлял, больше, чем он мог себе представить. Ладонь демона бездонна.
Джефф дёргает его за волосы на затылке, тянет назад, чтобы он запрокинул голову, и кровь вышла из его носа. Излишек её теперь каплет с подбородка.
- Мог бы проявить больше уважения, – говорит он. – Подавиться на первом причастии, Сэмми, это нехорошо.
Сэм улыбается ему кровавым ртом, в то время как все его кости двигаются, кровь, выпитая им, плещется внутри вен, он ощущает её движение, неровную пульсацию в области горла, сильный её бег под рёбрами, гулкие её шаги в животе. Сэм снова силён, он может передвигать небольшие заправки, останавливать ветра на побережье, он может.
- По первости может и стошнить, – напоминает о себе Джефф, но Сэм сейчас не чувствует ничего. Он падает на траву, выдохнув, закрывает глаза, обращаясь к крови.
Небо над ними темнеет, наступает ночь.
- Теперь я тебя не вижу, – слышно от тёмной фигуры, двигающейся на фоне звёзд.
- Наверняка ты можешь видеть в темноте, только не признаёшься в этом, – бормочет Сэм.
- Засранец, – ответствует демон. – Конечно, я могу. Я могу также создать огонь, но, к твоему сведению, это требует больших сил.
- Почему? – спрашивает Сэм.
- Потому что нет ничего, столь же отрицаемого человеческим телом, – громко замечает Джефф, и на земле, посреди мокрой травы, вспыхивает широкий, цветной куст пламени, живущий на ней, но не причиняющий ей вреда.
- Я не уверен, что понял.
- Ты понял, только ты не хочешь пораздумать над этим. Ты дышишь воздухом, ты пьёшь воду, ты ешь то, что дала тебе земля, а что делает огонь? Огонь убивает тебя, если ты неосторожен. Протяни руку.
Сэм подбирается ближе к пламени, и Джефф помещает на ладони крошечный его лепесток. Тот гаснет, стоит Сэму только приблизить его к лицу.
- Почему он не живёт?
- Потому что ты слабый. Пей кровь отца своего лучше, не давись больше.
И так продолжается постоянно, недели сменяют недели. Нельзя сказать определённо, сколько часов каждый день Сэм проводит в лесу, которого нет, но он уже приложился к ладони Джеффа дважды и замечает за собой изменения.
Исчезают душные сны, приходящие к нему после полуночи. Он спит часами, отдыхает, ровный сон без снов окутывает его как лесной туман, и ни единого видения, обычно насильно оказывающегося посреди его головы, больше не случается. Вместе с тем Сэм может видеть столько картинок внутри, что у него не хватит времени их записать. Он пробует. В те редкие часы, когда не занят с Джеффом, не болтает с Бобби в «Доме у дороги», не слушает короткие ремарки Дина, занятого работой, газетой, неизвестным Сэму журналом, всегда одним и тем же, без обложки (он читает его не первый год), он пробует записывать увиденное, но теперь в этом нет нужды. Он знает, что не болен. В широком, отвлечённом от библейского смысле, с ним всё в порядке.
Демон зовёт его сыном, но с ним всё в порядке.
Сэм часто видит Салли, крутящуюся около его дома. Она каждое лето жалуется, что ей категорически нечем заняться, и он знает, что на летние каникулы дерьмоглот Колби уезжает тренироваться с футбольной командой, так что Салли, возможно, действительно скучно.
Однажды она встречает Сэма у ворот, они почти сталкиваются, и он едва успевает отскочить, чтобы их лбы не высекли искры. Он чувствует запах её сладких, но приятных духов, мягкость её груди под свободным платьем.
- Торопишься? – спрашивает Салли.
- Да, – отвечает он, – у меня дела.
- С твоим ветераном?
- Что? – за это время Джефф сменил уже десяток лиц, и он перестал думать о нём как о Джеффри Костигане, даже внешность почти истёрлась из памяти Сэма, остался только демон, считающий смену лиц делом, полезным во всех смыслах.
- Да, – находится он, – да, верно. Нам нужно встретиться с Джеффри.
Он указывает на пыльный рюкзак за своей спиной, который обычно бросает перед двумя деревьями на пустыре, а позже приходится вытаскивать из него подгнившие или высохшие яблоки, раскрошившиеся сэндвичи, которые Дин оставляет для него на столе, перед тем как исчезнуть до середины дня в мастерской.
- Тетрадь, – поясняет Сэм. – Я записываю его истории о войне.
- Корреспондент, – улыбается Салли. – Где твой брат?
- Если не трахает твою сестру, – неожиданно заявляет он, – то занят работой.
Салли теряется на мгновение. Он уверен, с неё сложно сбить спесь, сложно заставить её не смеяться и не глядеть прямо. Сэм полагает, что младшие, по странному закону божию или нет, сильнее старших вдвое. Салли несгибаема, через пару лет она станет говорить Бетти, что и как делать, если к тому моменту та не выгонит её из дома.
- У тебя обо всё есть своё мнение, да? – спрашивает она, улыбка на её лице становится жёстче.
- Тебе здесь нечего делать, – пожимает плечами Сэм. – Дружеский совет. Моего брата не интересуют будущие выпускницы.
- Откуда ты знаешь? – Салли наклоняет голову, и здесь Сэм вспоминает, как пару лет назад считал, что она может быть крайне неприятна. Как самка богомола.
Он помнит, что она стояла за буковым деревом, когда чьи-то кроссовки с жёлтой полосой на подошве врезались в его рёбра. Он не придавал этому значения раньше, это знание погранично существовало в его голове, а теперь он будто бы вспоминает заново.
- Я знаю его лучше всех, – лжёт Сэм и уходит.
В лесу светит закатное солнце, он торжествует, взращивая свою маленькую, тихую победу. Одну из тех жалких побед, которые вскоре вырастут.
Джефф показывается за его спиной, бесшумно, и Сэм задаётся вопросом, покидает ли демон вообще это место. «Конечно, покидает, – решает он, – вряд ли он не может находиться здесь постоянно, у него есть свои неясные дела демона».
- Ты, наконец, расскажешь мне, откуда идёт наш род, – требует он, пока они с Джеффом медленно бредут между деревьев, и Сэм всё не может пристроить руки, дрожащие от смутного, неосознанного счастья. Наконец, складывает их за спиной, как заключённый на прогулке в тюремном дворе. Ладонь Джеффа немедленно с силой бьёт его между лопаток, заставляя выпрямиться.
- Держи голову высоко, – замечает он. – Я разве обещал тебе рассказ?
- Обещал, – отвечает Сэм, поморщившись.
- Тогда отлично, сынок, отлично, мой ученик, – говорит Джефф, и он радостен. – Ты будешь слушать меня, и слушать хорошо, потому что рассказ не так короток, как тебе может показаться. Устанешь, сообщи мне.
Они останавливаются посреди поляны, окружённой ровными стволами пихт, и демон по имени Джефф, одетый сегодня в длинную шинель, на которой Сэм не может разглядеть знаков отличия, принимается говорить. От его слов делаются выше пихты, а Сэм становится маленьким, каким был давно, когда мать ещё качала его в колыбели, и золотой крест блестел на её груди. Тогда его старший брат спал рядом с ним, они просыпались по очереди, следуя голосу друг друга. Голос Джеффа становится ниже, глубже, Сэм вскоре понимает, что он подразумевал под усталостью – каждый звук делает его тело мягче и слабее, будто, чтобы рассказать правду, Джефф черпает силы у самого Сэма.
- Допустим, был бог, допустим, был дьявол, мой ученик, допустим, они любили играть в шахматы, а затем не поделили шахматную доску, и последний отправился в место, где бывало так жарко, что сложно себе представить. Допустим, дьявол тосковал по богу, несмотря на предательство его, и место то стало наполняться детьми тоски и страха его. Всё, что содержала голова дьявола, запечатлелось среди стен ада, и оттого он стал в первую очередь клеткой для него самого. С веками дьявол погрузился в сон. Не было тех, кто мог выдержать голос его, существ, к которым он мог обратиться, чтобы заставить их следовать слову его. Души людей, оказывавшихся в аду, не были ему интересны, и он оставлял их, чтобы они были мучимы его собственными кошмарами, его страхами и чаяниями. Ни одна мука и ни один страх, ни один вид страха, будь то раскалённая печь или ложе из червей, где они впиваются в плоть того, кто окажется на нём, уничтожая её, и несчастному ублюдку приходится гулять по аду голым, совершенно голым и чистым – ничто из этого не принадлежит людям. У дьявола были и дети, которых он собирал по земле, пока сон не сморил его. Он оставлял их вариться внутри ада, чтобы выяснить, кто сильнее. У него было всё-таки было дурно с дидактическим началом, он не умел растить детей, никогда бы я не доверил ему своих. Так произошло, что из сильнейших детей его осталась Лилит. В то время я жил на земле, жёг траву возле хижины, у меня была жена и трое сыновей, которые вскоре умерли от болезни. Я молился богу, чтобы он вернул детей моих обратно, но бог не сделал этого, бог не потворствовал моему эгоизму, он ведь создал только закон, что смерть забирает людей, но не было никогда такого закона, чтобы смерть возвращала людей обратно. Однажды, когда я пытался сжать колосья, которые были так скудны, что мы с женой не пережили бы зимы, мне явился мой старший сын, и сказал, что если я принесу к белому камню кровь своей жены, дьявол вернёт мне сыновей. Я не поверил ему, и на полпути домой встретил среднего, который сказал мне те же слова. У хижины, где спала моя жена, младший сын дёрнул меня за руку, он сказал, что если я сделаю, как сказано, дьявол заметит меня, дьявол исполнит моё желание. Как ты можешь догадаться, я согласился. Но не раскололся камень, не вышли из него мои живые дети, только кровь запятнала мои руки, и дух жены стал приходить к моему костру, требуя отмщения. Тогда, обезумев, я вышел к людям, и рассказал им, что сделал. Люди ответили мне, что я отступил от бога, люди казнили меня, положив в яму, положив мне на грудь доску, и бросая сверху камни. Умерев, я попал в ад, где встретил Лилит, и она спросила меня, ненавижу ли я бога, и я ответил – нет. Тогда она привязала меня к камню, и страх дьявола пытал меня целые тысячелетия – время в аду течёт иначе, чем на земле – я проклял и отринул всё, что когда-то ценил и чему придавал значение, тогда путы с меня спали, и я увидел всё, что раньше было скрыто, увидел, какая жалкая и печальная человеческая душа была в моём теле. И когда я понял это, стало ясно, что я больше не отбрасываю тени, что кровь моя повернулась внутри жил, что я перестал быть человеком. Лилит дала мне имя, Лилит научила меня, как действовать, и за множество веков мы делали ад шумным и говорливым. Мы наполнили его душами, которые отрицали себя, и вливались в наши ряды. С тех пор, как мы отрицаем себя, мы теряем облик, приближаемся видом к дыму, появляющемуся от сильного огня. С тех пор мы вынуждены менять лица, занимая чужие. С тех пор я хожу по земле, и, как ты выразился бы, искушаю род человеческий, предлагая ему запретное благо.
Когда Джефф заканчивает, Сэм едва дышит, лицо у него мокрое от слёз, и он не знает, это слёзы страха, ненависти, сомнения или печали. Возможно, ему жаль демона по имени Джефф.
- Не говори мне, что ты плачешь, парень, – замечает тот, сев рядом с Сэмом и вытерев его лицо ладонью. – Ни единое существо не стоит жалости.
- Это тяжёлый рассказ, – объясняет Сэм, стараясь, чтобы его голос не дрогнул. – Я сам не понимаю, почему мне было так тяжело.
- Я проверял тебя, – улыбается демон. – Так должно было случиться, потому что кровь, которая медленно поворачивается в тебе, слышит эту историю вместе с тобой. Ты чувствуешь её тоску, а не свою. Всё верно.
- И я не должен испытывать к тебе жалости?
- Не должен.
- А что я должен делать? Зачем ты говоришь со мной, зачем ты вернулся? Зачем когда-то заключил сделку с моей матерью.
- Я сделал это только потому, что сделал. Я хожу, я гляжу на души людей, я ищу сильные, те, которые могли бы быть мне полезны. Но твоя мать ни за что не согласилась бы помогать мне. Она была охотником, Сэм Винчестер, а охотники убивают таких, как я. Пытаются, по крайней мере.
- Охотники?
- Эта история будет мягче и не заставит тебя плакать.
- Не смейся надо мной, Джефф.
- Не буду, Сэмюэль. Однажды, – Джефф поглядывает на кроны пихт, будто бы сверяя что-то, – страх дьяволов сбежал из ада. Не весь полновесный страх, а некий его клочок, который рыл ход на свободу так долго и так упорно, что был вознаграждён за труды. Это не более чем легенда, и я пересказываю её тебе так, как она была когда-то рассказана мне. Страх дьяволов вырвался на землю, попробовал человеческой крови и стал многими существами, кочующими по земле. Духами-предвестниками смерти, оборотнями, перевёртышами. Некоторые из существ росли, некоторые умирали, не найдя себе пищи и пристанища. Некоторые уподоблялись богам и божкам, люди поклонялись им. Охотники – это люди, жалкие ребята, которым не посчастливилось прожить свою короткую жизнь в мире. Охотники, это те, кто понял, так или иначе, что в темноте живёт что-то, что много древнее их самих. За множество веков они так и не создали организованной структуры, и до сей поры существуют по всей земле в качестве разрозненного, кажущегося мне сомнительным, братства. Охотники живут семейной традицией, семейным делом. Дети охотников либо мертвы, потому что пытались соскочить с вьющейся петли (а существа, с которыми делили землю их отцы, обыкновенно мстительны и злы), либо так же охотники, мёртвые и живые. Эта традиция катится через время. Твоя мать была охотницей. Помнишь её девичью фамилию?
- Кэмпбелл, – помедлив, отвечает Сэм. – А мой отец?
- О, нет, твой отец никогда не знал, с чем сталкивалась и имела дело его жена. Так и не узнал до самой смерти, что она рассыпает соль на пол не просто так, что, если соскоблить краску со стен в вашем доме, то под первым слоем окажется второй, а под ним ещё один, и под третьим вырезаны охранительные знаки. Ты когда-нибудь пугал прохожих на Хэллоуин, требуя конфет, как то делали все другие дети.
- Нет, мне никогда не хотелось, и мама…
- Мама не позволяла тебе. Говорила, что это глупость, и вы не будете этого делать, занимала тебя чем-нибудь, чтобы в Хэллоуин ты не показывал носа на улицу. Думай, вспоминай.
Сэм послушно вспоминает, зная уже, что это правда. Не слова, сказанные ему Джеффом и оставшиеся в его ушах, а действительная правда. На Хэллоуин на дверях появлялся венок, каждый год новый. Сэм помнит, как пахла в нём яркая, жёсткая трава с будто бы заиндевевшими листьями. Он оставался дома, отец оставался дома, независимо от своего желания пропустить пару стаканов у Бобби или где ещё, Дин спускался сверху, из своей комнаты, они ужинали, и мать просила их взяться за руки, произнести молитву, что всегда вызывало шутки со стороны отца. Но если он и пытался шутить, то мягко, ненавязчиво, и стоило ей один раз серьёзно поглядеть на него, как он послушно сжимал своей большой ладонью худые, загорелые пальцы Сэма, и повторял вслед за матерью старую ирландскую молитву.
- Да, – наконец, соглашается Сэм, – но я никогда не придавал этому значения.
- Конечно, ты не придавал этому значения, у тебя не было повода думать об этом. Всё дело в том, что, как охотница, Мэри знала обо всех существах, которые выходят из нор в Хэллоуинскую ночь. Она не могла рассказать вам, но она оберегала вас, как могла. Это ведь то, что делают матери, так? – Джефф, прищурившись, глядит на него.
- Так, – ровно отвечает Сэм, думая о матери, которой он, как оказалось, никогда не знал, о семье, которую она оставила ради отца. Он думает и о том, сколько ещё вещей, которых он никогда не хотел узнавать, ему предстоит открыть, и кровь внутри него движется.
- Через пару дней я познакомлю тебя кое с кем, если ты не будешь против, – замечает Джефф. – Ты ещё раз выпьешь крови, и тогда будешь достаточно силён. Ты и сейчас силён, потому что зол, так ведь?
- Кто это будет? – спрашивает Сэм. – Ещё демон?
- Одна из моих дочерей. Я приведу её сюда, и вы поговорите.
- Окей, – отвечает Сэм. – Что ещё входит в твой будущий план?
- Попутешествовать, Сэмми. Как ты на это смотришь?
Сэм размышляет о матери, её могиле и Дине. О том, как он рассказывает Дину, что полон чужой крови. Что их мать никогда не говорила им правды о том, кто Сэм такой. О том, что она растила их в неведении.
- Путешествия? Куда, в ад?
- Я похож на Вергилия?
- Нет, не слишком.
- Путешествия в разные времена. Чтобы рассказать тебе ещё кое-что о тебе самом и то, почему ты так важен мне. Будут и сведения о твоём братце.
- Разве Дин имеет отношение к этому?
- О, самое прямое, – говорит Джефф. – А между делом я забыл сообщить тебе кое о чём. Ты ведь знаешь ещё одного старого охотника.
- Ещё один охотник? В Хэйлоу?
- Бобби Сингер, – сообщает Джефф, прикрыв глаза. – Бобби Сингер, самый знатный алкоголик города, водящий дружбу с шерифом. Тебе никогда не казалось странным, что весь город тихо ненавидит его, но он никогда не имел проблем с законом. Бар, наполненный людьми, вызывающими у тебя подозрения? Люди часто меняются. Почти никаких завсегдатаев. Ты всегда считал Бобби другом отца, но ведь он связан, прежде всего, с твоей матерью, парень. И, да, он знает о тебе и о том, что в тебе моя кровь. Но, пожалуй, он действительно любит тебя, как сына, если до сих пор не пришил.
- Зачем бы ему это понадобилось?
- Подумай хорошенько.
- Я не человек.
- Частично.
- Я зло?
- Не будь так категоричен, юный Винчестер.
- Ты цитируешь Звёздные войны.
- Развлекаю тебя беседой. Сэм?
- Да?
- Я приглядываю за тобой. Но ты должен быть осторожен с охотниками.
- Бобби бы никогда.
- Не Бобби Сингер, – напоминает Джефф, – другие охотники. Охотники, что торчат в его баре и внимательно разглядывают твою спину. Будь осторожен, парень. А теперь тебе пора. У меня дела.
- И чем мне заниматься остаток дня?
- Уж займи себя сам. Можешь остаться здесь, если хочешь, но я ухожу, – весело улыбается демон по имени Джефф. – Поразмысли над сложившейся ситуацией.
Он исчезает. Шагает в траву, та даже приминается под его ботинком, след остаётся, а демон исчезает.
Сэм вдруг вспоминает, что забыл спросить его об имени, которое дала ему Лилит в аду.
Он ложится на спину, разбросав руки, он рассуждает о том, что сказал ему Джефф, и сам не замечает, как засыпает. Ему снится сон, странный и страшный, не из тех снов, к которым он привык по ночам, а обыкновенный, человеческий кошмар, рождённый подсознанием и информацией. Сэм открывает глаза, сплёвывает себе на грудь кровавую слюну и затихающий сонный крик. Вытирает перепачканные руки, и оказывается, что они покрыты чем-то, катающимся в ладонях, сыпучим как пудра. Он думает о песке, но этот песок чёрен. Это сажа, и под его спиной, задницей, ногами – клок опалённой травы шириной около шести футов, будто бы во сне он горел, и огонь расходился в стороны.
Он помнит о том, что говорил Джефф об огне, а так же помнит о силе, которую он с ним связывал. Сэму впервые становится страшно, и, поднявшись, он бежит прочь из леса, впервые ощущая что-то враждебное за спиной, что-то враждебное перед лицом, что-то враждебное внутри своей головы.
Впрочем, он помнит обещания Джеффа.
Джефф обещал, что кровь не причинит ему вреда.

Изображение

Изображение

Рабочий блокнот Эдди Морелло.

«Я не слишком понимаю, чем занят здесь изо дня в день. Коплю бесполезные бумажные вырезки, выписки и отчёты, которые мне с грехом пополам удаётся доставать, красть или выкупать посреди совершенного информационного вакуума, а так же того факта, что в скором времени у меня закончатся деньги и придётся снова начать писать статейки о богине, найденной в тарелке гамбоу и лице Иисуса внутри рождественского пирога. Я не жалуюсь, эти заметки вовсе не превращаются в недатированный личный дневник, в котором я повествую миру о своей гордыне и жалкой жизни, а так же о том, что мне снятся сны, будто мой шрам двигается, превращаясь в карту. Бродят по коже рубцы, меняя цвет и образовывая рельефные возвышенности; низины и впадины обозначаются нездорово-зелёным, напоминающем о гнили и плесени, вершины гор – тёмно-красные. На этой карте я прослеживаю невероятные маршруты, будто людей или человека, за которыми я наблюдаю, бросает по всей стране в хаотическом, не подверженном никакой логике движении, и они (он или она) нигде не могут найти покоя. Сказать друг другу или себе самому: «Эй, приятель, всё в порядке, отныне никто не играет за твоей спиной гавайскую мелодию, сводящую тебя с ума, ты можешь остановиться, подумать, нарастить немного жира на костях». Хэйлоу приходит ко мне во сне, Хэйлоу горит. Я испытываю приступы паники, замечая в толпе изящную женщину со светлыми волосами и глазами цвета свежей нефти. Как только я вижу её, мне кажется, что кто-то прошёлся по моей могиле, мне кажется, что кто-то истоптал её, вытащил из земли могильный камень и расколол его надвое. Всё моё жалкое тело трясётся от страха, тошнота заставляет меня сесть на тротуар, пытаясь подавить спазмы, сотрясающие, кажется, всё моё существо. После нескольких лет постоянных путешествий и переездов, постепенно оседая здесь, в одном из не самых дешёвых, но и не самых приятных на вид кондоминиумов, я приобретаю агорафобию. Настоящую, ничем не навеянную. К ней можно прибавить светобоязнь, дождаться того момента, когда я примусь лаять на воду, и смело загнать в этот дешёвый гроб последний гвоздь. Из всех тех, кто остался в живых, возможно, есть и люди, о которых я не знаю. Кто-то, кто не указан в бесконечных отчётах, кто выжил в больнице, потеряв к своему бешеному человеческому счастью, память и более сорока процентов кожи, но из тех, чьи имена мне известны, чьи имена я повторяю каждый день – они записаны на обоях в ванной, на той их части, которая слегка светлее остального массива (здесь было зеркало) – нет ни одного целого человека, огонь разорвал всех нас на тёплые, несамостоятельные части.
Я читаю эти слова каждый день:
«Бобби Сингер, 56 лет – охотник. Жив и по сей день, пьёт, посылает чёрта к нему же на рога».
«Эзра Миллиган, повесилась в возрасте 65-ти лет, повторив опыт героя произведения «Побег из Шоушенка»».
«Салли Стерджис, 28 лет – шлюха (зачёркнуто), проститутка».
(На полях блокнота сделана надпись чужим, округлым почерком: «Да, Эд, будь политкорректным как настоящий газетчик)
«Джим Андерсон (Прюитт), 28 – учитель младших классов?».
Я гляжу на эти буквы вместо того, чтобы глядеть на себя, и, возможно, это верно. Мне незачем глядеть на себя, я ничего не сделал, чтобы позволить себе это.
Говоря о Джиме Андерсоне, следует добавить, что я нашёл парня, но не смог к нему подобраться. В Хэйлоу сгорел его отец-алкоголик, который был частью богобоязненной паствы, что не мешало ему между делом поколачивать Джима. После пожара несовершеннолетнего Джима отправили в Вирджинию, к тётке, откуда он исчез по истечении трёх лет. Никаких записей больше не находилось, ничего не работало и не двигалось с места, пока я не наведался к его тётке, сообщившей, что Джим сбежал тем же летом. Спёр деньги, которые она хранила в комоде.
Я думал, я звонил Сингеру, который не был очень приветлив по началу.
- Добрый вечер, – вежливо сказал я.
- Ничего доброго, соплежуй, – отозвался Сингер. – Чего тебе опять нужно от старика?
- Не могу найти последнего парня из списка.
- И тебе, что, требуется моя помощь?
- Если бы ты не был таким безнадёжным старым козлом.
- Здесь я уже чувствую науку и породу, – чуть веселее сообщил Сингер, после чего я кратко изложил ему свою проблему. Он продрал горло, судя по звуку, сплюнул, и выговорил: «Узнай девичью фамилию матери мальца. Это самый верный способ почистить свою биографию».
Мать парня звали Эмили Прюитт.
Когда я добрался до него в Оклахоме, он был окружён младшеклассниками, дёргавшими его за лацканы плаща на детской площадке. Джим носил очки, имел крайне благостный вид. Я стоял за оградой, глядел на него, и у меня так и не хватило смелости подойти, заговорить с ним. Поймите меня верно, из всех выживших он единственный, кажется, имел подобие нормальной жизни и психического благосостояния. Вполне может быть, он напивался по ночам, выползал из баров, заблевав свой шикарный плащ мягкого оттенка (я сам бы такой носил, будь у меня деньги) и плакал в горячей ванне под шум телевизора, но мне не нужно было этого знать. Я видел живого парня двадцати восьми лет, который улыбался темнокожей девчушке, протягивающей ему перепачканную в песке игрушку, и больше мне ничего не нужно было.
Так Джим остался своеобразным, относительно счастливым белым пятном в списке.
Однажды Сингер, а после моего повторного визита в Дакоту, мы стали созваниваться чаще – старпёру не с кем было поговорить, он уже не охотился, многие его знания о разнообразном демоническом дерьме теперь существовали в качестве передвижной, немного маразматической википедии, вот он и звонил мне, а я выуживал у него сведения – и говорить дольше, итак, однажды Сингер спросил:
- Я совершенно не понимаю, сынок, на кой хер ты не прекратишь всё это. Ты искал людей – ты нашёл их, они так же безнадёжны, как и ты. Что ты пытаешься понять?
- Я не знаю, Бобби, – сказал я, и снова испытал жажду заползти в туалет, усесться между толчком и стеной, чтобы стена остужала мой горящий шрам, и биться лбом о колени, пока не потемнеет в глазах.
И я действительно не знаю, с какой целью делал всё это, зачем я разъезжал в стране, проёбывая деньги отца, зачем искал оставшихся в живых людей, собирая разрозненные детали, восстанавливая личность Сэмми Винчестера, такого, каким он существовал в Хэйлоу, летом 1998-го года. Детали, ни о чём не говорящие подробности, черты семьи, отпечатавшиеся во времени – крошечные осколки той безнадёжно-огромной картины, которую мне никогда не восстановить и не понять. Я думал, что в итоге эта история должна сложиться в моей голове целиком: от смерти к смерти, от греха к греху, но она по-прежнему оставалась несобранной, вплоть до 2011 года, когда страх, живущий вместе со мной, наконец, взорвался. Я увидел Сэма Винчестера и его брата, садящихся в ту самую четырёхдверную «шеви». В тот момент страх мой превратился в ненависть и осознание греха».

Изображение

1998, Хэйлоу, Юта.

С началом июля Дину начинают сниться кошмары. Они однообразны, не слишком отличаются друг от друга. Кошмары мешают ему спать, пытаться отшучиваться, отвечая Ларри, кошмары делают его ещё более рассеянным и невнимательным, и он бы не удивился им, если бы ему было, к примеру, семь или, максимум, тринадцать. Тогда, кажется, человек с окровавленной ладонью перестал являться ему, но в следующем году ему будет двадцать, и эта цифра достаточно велика, чтобы отчеркнуть то время, когда он мог себе позволить просыпаться и орать.
Кошмары так назойливы, что он даже думает обратиться к психологу. Съездить на север, может быть. За половину месяца Дин успевает вычленить некоторую закономерность. К четырём часам утра он видит сон о доме, в котором он вырос, этот дом занимается пламенем, пляшущим по потолку, быстро и голодно пожирающим стены, полы, арки дверных проёмов. Огонь сильнее всего в гостиной, и во сне он, вопреки здравому смыслу, направляется в гостиную, где спит его младший брат, тяжело дышащий и мечущийся на полу. Плечи его вздрагивают, голова, дёргается, стучит об пол, из приоткрытых губ течёт слюна – он спит, огонь расходится от его тела, будто сон Сэма порождает его. Огонь пожирает всё с неестественной скоростью, но не касается его тела. Дин замечает, как быстро принимается тлеть его одежда, но следов на коже не остаётся, лоскуты пламени касаются её, не причиняя вреда. Он тушит горящую штанину, сбрасывая пляшущий по ней огонь голыми руками. Ничего. Дин подходит к окну, сгоревшие занавеси сыплются ему на лицо жирными хлопьями пепла, стекло лопается как раз в тот момент, когда ему остаётся шаг или два, пламя вырывается из окна, бросается вперёд, вливаясь в ночной пейзаж спящего Хэйлоу.
Первый крик будит его.
Он просыпается, шарит мокрой от пота рукой по постели, находя простыни чуть влажными, горячими. Дин встаёт на ноги, шумно открывает дверь, быстрыми шагами меряет коридор до комнаты брата, где тот спит, сбросив покрывало и подушки. Спина Сэма блестит от пота. Температура за окном, даже ночью, не опускается ниже 75 градусов. Дин бездумно застывает посреди комнаты, слушая ровное дыхание спящего брата. Наклонившись, он проводит ладонью по его плечу только для того, чтобы удостовериться, что его кожа не горит.
Сэм просыпается так резко, что Дину приходится отдёрнуть руку.
- Что? – спрашивает он. – Что случилось?
Он тяжело дышит, вытирает рукой мокрое лицо. Июль слишком жаркий, и открытое окно не спасает.
Дин думает о том, что неплохо бы что-то сказать.
Несколько вариантов мелькают в его голове за считанные секунды.
Дин говорит:
- Бежим, Сэмми! – голос его шумен, тяжёл. Он хватает Сэма за руку, и они торопливо скатываются с лестницы, выбегают на улицу. Садятся в машину – Дин ищет ключи, руки его дрожат – стартуют с места, и город за их спинами накрывает огромный купол оранжевого огня, падают, как подкошенные, мгновенно обращаясь в пепел, деревья у церквей. Сэм оглядывается, наблюдая в боковое окно за тем, что происходит снаружи. Лицо его искажено ужасом.
Дин говорит:
- Ничего, всё в порядке.
Он уходит, оставив Сэма. Тот, может быть, крутит пальцем у виска и снова засыпает.
Дин говорит:
- Один и тот же кошмар каждый день.
Садится на кровать брата и рассказывает о том, что снится ему каждую ночь, с самого начала июня. Сэм успокаивает его, он произносит ровные, поддерживающие слова. Мягко, рассыпчато смеётся, заставляя Дина смеяться вместе с ним. Он хлопает его по плечу, замечая: «Это всё жара, Дин. Ничего не произошло». Утром они завтракают, и лица их одинаково сосредоточены, будто бы теперь они обладают, наконец, общей тайной, которая даёт право говорить больше слов в минуту, чем то предписано старыми, негласными правилами.
Дин уходит, так ничего и не сказав.
- У тебя не отвалится язык, если ты заговоришь со мной, – замечает Сэм ему вслед и падает на кровать, шумно выдыхая.
Таково движение его ночей. Он засыпает около одиннадцати, ровный сон висит над ним до четырёх, в четыре, за считанные минуты, кошмар прогорает под его веками, в четыре пятнадцать он поднимается с постели, чтобы заглянуть в комнату Сэма, затем курит на крыльце. Восьмого числа запасы отцовских сигарет заканчиваются, и он прекращает курить, но по-прежнему заглядывает ящик, даже зная, что он пуст. Возвращаясь, Дин поднимается на второй этаж и, прежде чем направиться к себе, ещё раз проверяет Сэма. Тот спит или делает вид, что спит, повернув голову набок.
Дни движутся иначе. С утра он видит, как Сэм сбегает, оглядываясь по сторонам, уверенный, что дом уже пуст. Он не завтракает, забирает только грязный рюкзак, с вечера брошенный перед дверью, и, закрыв дверь на собственный ключ, удаляется быстрым, чеканным шагом, превращающимся в бег.
Дин чистит зубы, пьёт кофе, затем чистит зубы ещё раз.
Двадцать четвёртого июля табачный запах покидает его руки, а жжение – горло, именно в этот день он видит невысокого человека средних лет, прогуливающегося мимо дома и разглядывающего пустые окна. Одежда на человеке простая, неприметная. Лоб и глаза закрывает кепка. Он, прогуливаясь вдоль тротуара, подходит к воротам. Будто бы случайно облокотившись на них, крепко ухватывается рукой, как будто проверяет на прочность. Человек вертится вокруг дома ещё десять минут, а затем исчезает в том же направлении, что и Сэм.
Впервые заметив его, Дин отправляется на работу с тяжёлой головой.
Он застаёт Ларри, жующего сэндвич с телятиной. Сэндвичи ему заворачивает жена, каждый раз в одно и то же синее, клетчатое полотенце.
К бороде Ларри пристали крошки, он снимает их рукой, рот его принимается изрыгать ругательства, как только он видит Дина.
- Я даже не хочу слушать твоих оправданий! – орёт Ларри. – Это ни в какие ворота не лезет, не желаю ничего знать о твоей семейной скорби, даже если она размером с херов Букингемский дворец.
- Ларри, что бы ты сделал, если б заметил, что за твоим домом кто-то следит, – задумчиво спрашивает Дин, так и не перешагнув порог мастерской.
- Святохуево говнище! – возвещает Ларри, отложив недоеденный сэндвич и накрыв его полотенцем. – Это уже на шпионский боевик тянет, Винчестер. Почему бы тебе не занять ружьё у своего приятеля, Бобби Сингера? Я слыхал, их у него целая переёбаная куча. С чего ты, кстати, взял, что за твоим домом кто-то следит.
- Я видел парня, который отирался около, – поясняет Дин, – сегодня, только что. Понимаешь, я наблюдаю за тем, как Сэм сваливает поутру. Он ни черта не ест, понимаешь? Похудел за пару месяцев так, что скоро его будет сносить ветром. Вот я и...
- Нет ничего стыдного в том, чтобы приглядывать за братишкой, – соглашается Ларри. – Что дальше?
- И сегодня я видел этого парня. Он обошёл дом кругом, а затем глядел в окна, минут эдак десять. Кажется, проверил ворота на прочность. Схватился за них рукой, наклонившись и сделав вид, что завязывает свои поганые шнурки.
- Может, он ограбить вас собрался? Телевизор вынести, что там у тебя ещё есть. Может, он гастролёр. Посторожи входную дверь сегодня ночью. А если что, пизди его чем попало, тут уж ты разберёшься. И тащи к шерифу. Он обрадуется.
Дин кивает, принимается за работу под непрекращающиеся советы Ларри, который занимается тем, что исторгает из своей головы разнообразные причины и следствия.
Двадцать пятого июля Дин Винчестер опаздывает на полчаса, как всегда приводя Ларри в бешенство, но не фактом опоздания, а тем фактом, что он не позвонил и не рассказал, как всё прошло с давнишним воришкой.
- Ничего, – сухо отвечает Дин, не сомкнувший глаз всю ночь. – Никакого парня, Ларри.
- Это даёт мне повод загодя считать тебя ёбнутым параноиком, – замечает его начальник.
Дин отмахивается от него, смеясь над самим собой.
Вернувшись, он понимает, что дом не пустовал в его отсутствие. Следы пребывания чужого человека нечёткие, аккуратные, сглаженные явным опытом и умением, но Дин слишком внимателен, чтобы не заметить их. Половик у двери сдвинут, один из ящиков комода в гостиной закрыт неплотно. Он проверяет свою комнату, комнату родителей, комнату Сэма. Оказывается, что последней было уделено особенное внимание.
Грязные вещи, которые Сэм бросает в углу, совершенно не заботясь о том, чтобы донести их до стиральной машины, лежат посреди комнаты. Всё вывернуто на изнаночную сторону, тщательно расправлено. Дин поднимает за край оранжевую футболку Сэма, разглядывает её, и ничто не привлекает его внимания, пока он не замечает, что от края футболки отрезан кусок, размером не больше половины ладони.
Дин не звонит шерифу, ему нечего сказать полиции. Он звонит Бобби. По большому счёту, ему нечего сказать и Бобби, но он всё равно звонит.
- Дин? – спрашивает Сингер, пока он молчит в трубку, не зная с чего начать.
- Бобби, ты не будешь против, если я заеду? – спрашивает он, и Бобби соглашается.
В его голосе нет удивления.
Дин добирается до «Дома у дороги» за считанные минуты. Сперва он доезжает до пустыря, но Сэма там не оказывается, и ему остаётся только пнуть неизвестно откуда взявшуюся корягу, выглядящую так, будто она не один год проторчала на холодном морском берегу. Наверное, Сэм притащил её.
В Доме его встречает тишина. Нет никого, даже охранника у дверей. Дин решает было, что Бобби устроил санитарный день или что-то вроде, отправив всех по домам. Свет в баре приглушённый, и это заставляет его щуриться, приглядываясь, пока над баром не вспыхивают лампы, освещая фигуру Бобби Сингера, сжимающего в руках винтовку. Перед ним, на барной стойке, стоит металлическая фляга.
- Здравствуй, парень, – замечает Бобби, взведя курок, и наставив винтовку на Дина. – Давай, тащи сюда свою задницу. Выпей из фляжки, и мы поговорим.
- Что происходит, Бобби?
- Я бы хотел ответить тебе, что ничего. Я бы очень хотел сказать так, но не могу. Поэтому, будь так добр, подойди к стойке, возьми флягу и отпей из неё.
- У тебя крыша поехала от жары, да? – смеётся Дин, хотя ему вовсе не смешно. Он раньше не видел у Бобби такого лица, жёсткого, сосредоточенного и злого. Он знал, что у Бобби есть оружие, тот ездил охотиться на север страны, однажды притащил даже шкуру оленя, которую его мать не взяла, весело послав Бобби ко всем чертям.
- Крыша или не крыша, – дуло винтовки дёргается, Сингер кивает на флягу. – Заткнись и иди сюда. Сядь, выпей из фляжки, тогда мы поговорим.
Дуло винтовки глядит на Дина прямо, неподвижно. Бобби не похож на человека, который держит оружие в первый раз, он не похож на человека, который шутит, и Дин медленно идёт через зал, где столы сдвинуты к стенам, стулья подняты.
Оказавшись на ярком свету ламп, он разглядывает жёсткое лицо Бобби, чуть покачивающееся дуло винтовки, чёрный и пустой глаз которой следит за его движениями. Дин протягивает Бобби безоружные руки.
- Надеюсь, – говорит он, схватившись за флягу, – ты объяснишь мне, что происходит.
Фляга холодная, мелкие капли катятся по её металлическим бокам, тёмным и старым, покрытым вмятинами. Дин подносит её ко рту, принюхивается к горлышку, а затем опрокидывает содержимое себе в горло. Он ждёт горечи, жара, но во фляге вода, холодная и чистая, может быть, едва пахнущая железом.
Дин неподвижен пару минут. Он сжимает в руках флягу, он глядит на винтовку.
Бобби снимает её с плеча, кладёт на стойку бара, и в его движениях достаточно усталости, в его глазах достаточно облегчения.
- Парень в порядке, – замечает он, и из темноты выходят люди, все с оружием в руках, некоторых Дин узнаёт, когда свет падает на их лица. Их шестеро, они двигают стулья, рассаживаются, молча, напряжённо наблюдая за Дином.
- Может и в порядке, а может и нет, – замечает кто-то справа от него. – Ты, Сингер, всё же не знаешь, берёт их святая вода или нет.
- Святая вода? – спрашивает Дин. – Да вы тут все с рухнувшей башней.
- На заговаривайся, сынок Джона Винчестера.
- Это не один из твоих дружков, Бобби, всё вертелся рядом с моим домом? – Дин кладёт руки на барную стойку, приближая своё лицо к лицу Бобби, и от него не укрывается, что некоторые из людей, оказавшихся рядом с ним, держат оружие у бёдер. – Кто-то забрался ко мне домой, бог знает, зачем, перерыл Сэмово шмотьё? Не хочешь мне объяснить, зачем это кому-то понадобилось?
Бобби вздыхает, качая головой.
- Эй, Руфус, – выкрикивает он, – напомни-ка мне, что ты говорил насчёт Билли МакГи? Билли МакГи в своём уме? Билли МакГи не сорвёт нам наблюдение, которое мы ведём почти пятнадцать грёбаных лет? Если этот обмудок покажется на пороге, клянусь, я ему башку снесу.
Человек в охотничьем жилете, сидящий справа от Дина, морщится. Он темнокожий, худой как прямая, выщербленная палка, с длинными руками и ногами и широкими ладонями. Дин видел его раньше, болтающим с Бобби, таскающим из крытого белого фургона тяжёлые ящики.
- Я надеялся, что он не сделает этого, – сокрушается Руфус. – Ты не представляешь, как он просил меня, в ногах валялся. Клялся, что не станет тебе перечить, что слова поперёк не скажет.
- Вот кто ответственен за твоё беспокойство, сынок, – кивает Бобби. – Руфус и его ставленник, Билли МакГи.
- Бобби, ты не вносишь никакой ясности, – замечает Дин. – Что происходит, кто пробрался в мой дом?
- Сядь, – выдыхает Бобби, – сядь, такие вещи не узнают, стоя на ногах.
- А если соберёшься чудить, – замечают с дальнего края бара, – то у нас всех здесь полно оружия. Разом станешь пропускать больше света.
Дин отодвигает стул, Дин садится, кладёт сжатые крепко кулаки на колени.
- Хочешь выпить чего-нибудь?
- После святой воды? – издевательски интересуется он.
- Дин, вспомни сон из того времени, когда тебе было четыре года. Сон о человеке, пробравшемся в детскую твоего брата и напоившем его своей кровью.
- Не было никакого сна, Бобби, – натянуто улыбается он. – Обычный детский страх. Альтернатива существу, которое живёт в шкафу.
- В шкафах полно существ, – замечает кто-то. – Шкафы нужно открывать осторожно, как и всё, что имеет двери или дверцы.
- Подумай о сне, Дин. О человеке, который не отбрасывает тени, о своей матери, которая, заливаясь слезами, стоит у стены детской. Она не может пошевелиться, потому что человек, чья кровь пачкает губы твоего младшего брата, держит её. Он подходит к ней, целует в лоб, он говорит ей: «Спасибо».
- Откуда ты знаешь, – страх поднимается из его живота, затапливает грудь и горло, и ему тяжело дышать, он не может вдохнуть, нет места для воздуха. – Откуда ты знаешь, я говорил об этом только матери.
- А твоя мать говорила мне, – отвечает Бобби, – потому что я был единственным, кто верил ей.
- И это был демон.
- Демон по имени Азазель.
- Лучший среди прочих.
- Генерал среди своих воинов.
- Создатель лжи.
- Знаешь, Дин, почему ты помнишь этот сон так детально? Потому что детали скрывают от тебя правду. Демон выдохнул тебе на макушку, демон закрыл тебе глаза, демон шептал тебе в уши, чтобы ты запомнил не всю правду, а только её часть.
- В чём правда? – спрашивает он, и страх льётся из его рта.
- Правда в том, что демон перевернул тебя на спину, демон лил кровь в твой открытый рот. Ты и твой брат одинаковы.
- Я тебе не верю, – смеётся он. – Демоны, кровь, ложь. Моя семья переехала сюда из Канзаса…
- …летом 1983-го года, – продолжает Бобби. – Твой отец служил во Вьетнаме, а мать так и не поступила в колледж, не получила специального образования. Её девичья фамилия Кэмпбелл, её мать и отец, Динна и Сэмюэль Кэмбеллы, в честь которых были названы ты и твой брат, убиты желтоглазым демоном, второе имя которого Азазель. Демон заключил с твоей матерью сделку.
- Это ложь.
- Это такая же правда, как и то, что кровь течёт из твоего рта. Вытрись.
Бобби бросает на стойку салфетку.
Дин недоумённо проводит рукой по мокрому подбородку. Губам. Он глядит на руку, и кровь на ней в жёстком свете ламп, бледная, оранжевая.
- Что это? Что это? – спрашивает он, пытаясь отереть кровь сначала ладонью, а затем тыльной её стороной, пачкая щёки и нос.
- Это всё святая вода, – выдыхает Бобби. – Я дал тебе немного, знал же, что ты вольёшь флягу в себя целиком, неуёмный старший сын. Может быть, тебя стошнит, но скоро кровь успокоится.
Люди, сидящие по обе стороны от него, крепче держат оружие, когда он поднимает на них глаза. Веки его вымазаны кровью, которую он пытался стереть.
- В некотором роде, – продолжает Бобби, – ты сын демона, Дин. Ты и Сэм. Но Сэм в большей степени.
- Почему Сэм? Почему мы, для чего он пришёл к матери, как…как ты это называешь, сделка? Зачем она пошла на это?
- Вот вера и укоренилась в твоём сердце, – хрипло замечает Бобби. – Потребовалось только немного крови и воды.
- И вправду немного, – добавляет Руфус, положив на стойку кольт с резной рукоятью. Он открывает барабан, проверяя патроны.
- Демон пришёл к твоей матери, когда она была в отчаянии, – продолжает Бобби Сингер. – Эй, сынок? Дин?
Дин не слушает его, он глядит на вращающий барабан, ждёт щелчка, с которым он встанет на место. Щелчка, с которым оказывается напротив каждого гнезда патрон.
Бобби, подождав немного, размеренно, салфеткой стирая кровь, текущую с его подбородка на стойку, не выдерживает. Размахнувшись, он отвешивает Дину оплеуху, звонкую и громкую. Град капель падает на чистое дерево.
- Слушай меня, – напоминает он.
- Да, Бобби, я слушаю, – отвечает Дин.
Он слышит щелчки. Патроны застыли напротив гнёзд.
- Демон пришёл к твоей матери во время скорби. Они всегда появляются вовремя, они выжидают, сохраняя свой разум в аду или внутри занятых тел, пока их время не пришло, они копошатся как черви, глубоко в земле. Сложно понять их разум и цели. Они ждут, пока человек оказывается максимально уязвим перед судьбой или богом, и тогда они появляются перед тобой, словно черти из табакерки. Они обещают решение проблемы, требуя в ответ несусветную малость.
- Наведаться к тебе через десять лет.
- Или пустить по твоему следу чёрную собаку, которой ты не увидишь.
- Что он предложил моей матери? Она знала?
- Она не знала. Поверь, твоя мать была умнее и опытнее тебя сейчас. Мэри знала о демонах, знала, что они творят с людьми. Мэри знала, что за сделку с демоном она отправится в ад. Азазель явился к ней и сказал, что она может подарить твоему отцу, лежащему мёртвым на земле, новую жизнь. В обмен на самую крошечную услугу, в обмен на самую скользкую малость: через десять лет он наведается к ней снова, и она не должна будет помешать ему. Она согласилась, не зная, о чём пойдёт речь. А когда она, беременная Сэмом, с тобой на руках, догадалась, то было уже поздно. Вот почему вы переехали, она думала, что обилие крестов защитит вас от него, она думала, что я помогу ей.
- Но ты не помог.
- Никто бы не помог. В ноябре 1983 года он пришёл и взял всё, что причиталось ему, взял право на её детей.
Кровь стягивает его лицо. Та, что застыла на веках, мешает моргать.
- Почему только сейчас?
- Потому что он пришёл за Сэмом. В день его пятнадцатилетия, в начале мая.
- Почему за Сэмом, а не за мной?
- Видимо, потому, что сейчас ему нужен Сэм, а не ты, – отвечает Бобби.
- Расскажи мне, расскажи мне всё, – горячечно бормочет Дин, больше не ощущая страха внутри себя, как будто он весь вышел вместе с кровью, покинувшей его рот.
- Мы не знаем всего, – Сингер качает головой. – Нам не удалось ни призвать, ни поймать кого-либо, кто мог бы рассказать. Хотел бы я, чтобы мы знали больше об этом, хотел бы я больше тебе рассказать.
В баре наступает молчание.
Слышно дыхание людей, большую часть которых Дин никогда не знал, большая часть которых хотела бы, чтобы он пропускал больше света. И это молчание такое густое, что он не слышит ничего, даже стука собственного сердца, будто он мертвец, будто Дин Винчестер только что умер, истекая кровью из обожжённого святой водой горла.
Глядя на капли, пятнающие тёмное дерево, глядя на свои руки, стянутые яркими, подсыхающими полосами, он говорит:
- Что ещё мне нужно знать об этом?

_________________
loose lips sink ships


27 дек 2010, 16:16
Профиль
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 04 сен 2010, 11:25
Сообщения: 26
Сообщение Re: "И сказал Господь: ты не молись о народе сём во благо ему",
Изображение

2010, Нью-Йорк.

Устав, Эдди засыпает рядом с ней. Пока он ещё сонный, в полудрёме бормочет слова, которые Мелисса не может разобрать, ей стоит больших усилий подтянуть его тяжёлое тело за плечи, положить его голову себе на колени.
Эдди спит беспокойно, мечется. Дважды, пока его голова дёргается, преследуемая сном, он так сильно сжимает руками её бёдра, что, верно, останутся синяки. Он спит едва ли сорок минут, очнувшись, некоторое время лежит с закрытыми глазами – она сразу же замечает это по тому, как изменяется его дыхание.
- Ты ведь не спишь уже, – Мелисса улыбается, наклоняясь и выдыхая тёплый воздух ему на затылок – Просыпайся.
Он смеётся, сползает с её колен, гулко стукнувшись лбом об пол.
- Осталась самая тяжёлая часть, верно?
- О чём ты? – Эдди трёт глаза.
Мелисса считает, что теперь, с опухшим после сна лицом, моргающий, он похож на лысеющего большелобого пса. Из тех, чья шерсть сходит от лишений, а не старости.
- Твоё повествование, Эд. Не смей наебать меня с развязкой.
- Тебе придётся жестоко обмануться. Такая развязка наебёт любого.
- Почему?
- Поговорим об этом позже, детка, хорошо? Я, знаешь ли, хочу немного подышать. А тебе нужны чистые трусы и одежда.
Она не спорит, уважает его решение. Она чуткая, когда того хочет. Стоит ему замереть, пусть даже на короткое время, набирая ли воздух в лёгкие, пытаясь ли успокоить горящую от памяти голову, убеждая ли себя в том, что её глаза тёплого, орехового оттенка, отливающего золотом на свету, что чернота, которая, как ему кажется, мелькает в них – только плод его разыгравшегося воображения, она понимает это. Принимается глядеть на него, прислушиваться к его дыханию. Она производит обыкновенные, простые, человеческие действия. Эдди благодарен ей за это.
Следующие полчаса Мелисса занята тем, что выбрасывает вещи из его шкафа, принюхиваясь к ним и неизменно морща нос, не слушая его протестов на тот счёт, что грязное бельё он всё же хранит отдельно. Ей приходится завязать его старые штаны на себе узлом, толстовка огромна, будто её обрядили в парус. Перед дверью она натягивает кеды на босую ногу, шутит, что не выглядела так плохо с тех самых пор, как уехала из дома.
Они неторопливо бредут по тёмной улице.
У Эдди снова разболелась голова, он трёт виски кулаками, думая, что он и Мэл, наверняка, представляют довольно жалкое зрелище. Он то и дело оглядывается – отвык гулять по ночам. Ночь вызывает в нём тревогу, с момента пожара это время для него заповедно, в течение него он может только корчиться на собственной постели, дрожа от страха и ожидая того мгновения, когда все демоны, о которых говорил ему Сингер, выстроятся в очередь, чтобы получить кусок Эдди, старины Эдди.
Чтобы сожрать его рядом с кроватью.
Когда-то между ним и Бобби Сингером состоялся презабавный разговор, имеющий отношение к невнимательности Эдди, к тому, почему он не желает учиться: не носит креста, не держит в квартире ёмкости со святой водой. Бобби в тот момент тычет пальцем в пожелтевшую страницу, где изображён символ: круг, вписанная в него звезда и знаки, которых Эдди раньше никогда не видел, венчающие каждый луч. Бобби говорит, что это ловушка, которая не даст сукиным детям пробраться в дом, удержит их на месте. И чем слабее они, тем дольше будут находиться в ней.
- Я не охотник, Бобби, – сказал тогда Эдди. – Если они захотят найти меня, то найдут, и никакие каракули не смогут быть полезны. Если им это действительно понадобится. Неужели ты думаешь, что до сих пор жив, потому что так уж внимателен. Или, может быть, ты считаешь, что представляешь действительную угрозу?
- У меня полно ружей, – проворчал Сингер – голос его той зимой был ещё более хриплым, каркающим, – моя рука всё ещё тверда. Но ты прав, соплежуй, пока что мы просто им не нужны. По этой причине и живы до сих пор.
Он пересказывает этот разговор Мелиссе, и та, остановившись посреди мокрого – вдали слышится шум поливальной машины – тротуара, обнимает его обеими руками за плечи.
- Что такое, детка? Ты внезапно поняла, что боишься и не хочешь слушать дальше?
- Я внезапно поняла, как сильно боишься ты.
- Любой бы боялся.
- Возможно, но нет.
- Почему ты так решила?
- Любой бы был мёртв, – заявляет она, заставляя смех заметаться в его горле. – Эд, не смейся, чёртов ты ублюдок.
- Я не смеюсь. Ты же слушаешь меня, храбрая девочка, так?
- С тех самых пор, как ты показал мне ожог.
- В сортире.
- Что?
- Это было в сортире. Я показал тебе ожог. Тогда мне показалось, что у парня, жующего пирог за соседним столом, знаешь, что у него красные глаза. Совершенно красные, нет ни радужки, ни зрачка. Цвет мелькнул внутри его век и исчез, а я, своротив кофейник, убежал в сортир и сидел там. Ты заглянула проверить, всё ли в порядке.
- И ты показал мне ожог, верно. Я думала, ты псих, уж прости меня.
- Это было давно.
- И ты сбил меня с мысли, – выдыхает Мелисса, отпуская его. – Любой был бы мёртв, как все те люди в Хэйлоу, как Эзра.
- Значит, ты считаешь, что во мне больше внутренней силы, чем в сошедшей с ума старухе, это лестно, Мэл.
- Кретин, – добавляет Мелисса.
Эдди приходится проторчать в супермаркете почти полчаса, пока она снуёт между полками и плотными рядами вешалок, расталкивая руками дешёвые платья, разглядывая, прикидывая сначала на себе, а затем исчезая в примерочной и подавая ему оттуда страшные, не поддающиеся дешифровке знаки. Он не уверен, что именно означает её недовольное лицо с наморщенным носом: тот факт, что ему следует подойти к разделяющей их шторе, чтобы оценить её новый наряд или же, что следует держаться от шторы как можно дальше. Наконец, они оказываются рядом с кассой, где Эдди долго копается в бумажнике в поисках засаленных долларов, кассир косится на них нехорошо, а Мелисса сияет от счастья. Прежде чем выйти из супермаркета, Эдди ещё раз оглядывается, рассматривая людей в очереди, чтобы удостовериться, что среди них нет никого с глазами неверного цвета.
- Мне кажется, чтобы завершить всё это, – Мелисса шагает по бордюру, размахивая бумажным пакетом, опирается на его плечо, чтобы не упасть. – Нам нужно пойти куда-нибудь. Нельзя делать этого в квартире.
- Почему?
- Кажется и всё.
- Ты не хочешь возвращаться туда, потому что там слишком воняет, я знал.
- Вовсе там не так уж плохо. Я подумала, что тебе будет легче где-то ещё.
- Как хочешь, – соглашается Эдди.
Они находят небольшое кафе с чистыми столами, неназойливыми официантками, меняющими кофейник быстро и незаметно. Мелисса с ногами забирается на кресло напротив него, набрасывает капюшон толстовки на голову, чтобы он закрывал лицо.
- Мы шпионы, – шепчет она, скармливая ему сахар с ладони.
- Это не херова игра, Мэл, – говорит Эдди.
Он пытается вложить в свои слова как можно больше неприязни, возможно, ненависти к её простодушию и лёгкости того понимания, с которым она глядит на него, но сахар, тающий под его языком, всё портит, слова звучат почти жалобно.
- Эд, я знаю, – она серьёзнеет мгновенно, – если тебе вдруг покажется, что я звучу неуважительно, можешь двинуть мне по лицу, так частенько делал мой отец.
- Прекрати, – морщится он.
Кофе остывает в чашках.
- Я говорил, что Роберт Сингер ошибался количественно, так ведь? – начинает Эдди. – Это самая распространённая тактическая ошибка. Но кроме этого он опоздал, не рассчитал всего, не смог. Он всё же любил обоих ублюдков как сыновей, хотя и объяснил позже, что охотник должен уничтожать проблему раньше, чем эта проблема сможет набрать вес, вырасти и приняться отказываться от всех предложений. Бобби рассказал Дину Винчестеру о том, кто он, в конце июля, и к тому времени пятнадцатилетний Сэмми Винчестер уже вовсю путешествовал вместе с дьяволом по имени Азазель, выбравшимся из ада. До моего приезда оставался месяц. Хочешь знать, что я делал в то время? Снимал квартиру и накуривался каждый вечер, вот, что я делал. Не забывая, конечно, работать. А Дин Винчестер становился маленьким бравым солдатом, за считанные недели изучающим то, на что многим требуются годы. И за то время, пока он познавал охотницкую науку, Бобби Сингер изучал его самого, раздумывая над тем, что одна и та же кровь демона сделала из Сэма и Дина Винчестеров разных людей. Бобби Сингер был прав в целом, но ошибался в деталях, мы знаем, что кроется в деталях, так Мэл?
- Дьявол.
- Отлично, детка. Пока Дин Винчестер слушал истории Бобби о своей матери, о себе самом и о том, во что он может превратиться, его брат пил кровь и рос. И если ты спросишь меня, почему они не остановили его сразу же, то за целых десять лет Сингер так и не смог дать мне внятного ответа на этот вопрос. Он всегда говорил, что ему нужно было больше времени, чтобы понять, что им делать, ему нужно было больше времени, чтобы подготовить Дина к тому, с чем он может столкнуться.
- Это было ошибкой?
- Ничто не могло быть ошибкой. В любом случае они бы проиграли. Мог выиграть только дьявол, потому как он был отличным шахматистом. Мог ещё тот русский, но его там не было. И дьявол выиграл.

Изображение

То, что снилось Сэму Винчестеру в лесу.

Его отец жив. У него ярко-жёлтые глаза, и он лежит на полу, а Дин целится в него из кольта. Его отец жив, он на больничной койке. Его отец жив, он расставляет на полу свечи, чертит мелом не слишком ровный круг, вписывает в него пентаграмму. На его зов, если он зовёт – Сэм видит только, что его губы шевелятся – приходит человек, они говорят, жмут друг другу руки. Сэм видит себя, кажется, ему двадцать, не больше. Лицо у него опухшее и разбитое. Он сидит рядом с Дином, в рот которого, безобразно оттягивая нижнюю губу, вставлена трубка аппарата лёгочной вентиляции. Дин, видимо, не может дышать сам.
Отец показывается за спиной Сэма, они ссорятся. Он запоминает собственное положение в пространстве, напряжённость позы. Он стоит спиной к брату, находящемуся без сознания, руки его широко расставлены, будто он закрывает Дина от отца.
Чуть позже Сэм видит, как отец падает.
Между сценами сна нет никаких переходов, сложно отследить связующие моменты, и в следующий раз Сэм видит себя оборачивающим тело отца светлой тканью. Джон мёртв, погребальный костёр бросает тяжёлые блики на лицо Дина. Они собирают пепел руками, ссыпая в плоскую урну. Они сцепляются рукавами, Сэм вытирает лицо перепачканной в пепле рукой – остаётся след. Этот след на нём, пока они несут урну к машине, пока едут куда-то. Сон двигается. Сэма убивает чернокожий парень в военной форме. Он падает на землю, в грязь, Дин подхватывает его, одновременно, его подхватывает тьма. Очнувшись, Сэм видит бледное и злое лицо Бобби и улыбающееся – брата. Сон ускоряется. Сцены, события, обрывки диалогов, которые ему удаётся услышать, мелькают с невыносимой скоростью. «Не делай этого», – говорит Дин, когда он целится в него из пистолета, «Не делай этого», – говорит Дин, когда он бросает бутылки с пристани, и они падают в воду беззвучно, «Не делай этого», – слышит Сэм, когда тащит, покрытого кровью мёртвого брата к машине, заботливо укладывает на заднее сидение. Облизав пальцы, он стирает мелкие капли крови на его лбу, методично, одно за другим. Аккуратно захлопывает дверь. «Не делай этого», – продолжает Дин, когда Сэм, с окровавленным лицом стоит напротив него. «Не делайте этого», – просит Сэм, когда четверо людей вытаскивают их из машины (руки связаны за спиной плотно, освободиться нет никаких шансов), ведут в проулок, ставят к стене, расстреливают.
Сэм видит ещё множество картин, и все они заканчиваются смертью.
Иногда, глядя на своё лицо во сне, он думает, что рад этому.

Изображение

1998, Хэйлоу, Юта.

- Башмачки, – уверяет она, – раскалённые башмачки, что надели на злобную мачеху-людоедку. Позже их называли испанским сапожком. В таких башмачках – угли летели из-под них – я протанцевала по всему помосту. Перед казнью у меня была ещё одна ночь. Под окнами выли собаки. Я слышала шаги за тяжёлой дверью. Когда кто-то заговорил со мной из угла камеры, и я принялась молиться. Пока я молилась, он смеялся.
Сэм воссоздал некую часть Гранд Каньона посреди леса. Они втроём теперь обедают на плоском скальном выступе. Ножка белого деревянного стола чуть покачивается, камень всё же не идеально ровный. Сэм пьёт кофе, их гостья – ромашковый чай, Джефф же не притронулся ни к чему, даже не следит за беседой, потому как на коленях у него застыла битва. Ветер приносит песок, оставляя его на шахматной доске. Джефф играет чёрными, у него остались король и пешка, каждый раз мешающая вражеской королеве. Белых больше: четыре пешки, ладья, офицер.
- Дорогая, – обращается он к гостье, – эта расстановка сил меня нервирует. Она выпадала мне девятнадцать лет назад, выпадает и сейчас.
- В чём дело? – посмеиваясь, спрашивает Сэм.
- Он гадает по шахматам, – отвечает гостья. – Серьёзно относится к процессу. Он ведь генерал и стратег.
Её зовут Руби, она выглядит ненамного старше Сэма. Она невысокая, ниже него, тонкая. Он бы сказал, что она очень красива, если бы его спросили.
Появившись на пустыре вместе с Джеффом, она ведёт себя странно. Едва завидев Сэма, она кланяется ему, становится на колени, выпачкав их в пыли. Он собирается было поднять её, но Джефф покачивает головой, запрещая. Руби берёт его за руки, поочерёдно целует ладони, она спрашивает у Сэма: «Могу ли я присоединиться к тебе в дороге твоей?».
Джефф кивает, потому как Сэм, замешкавшись, не знает, что сказать.
- Да, – отвечает он, – да, конечно.
Он помогает ей подняться.
- Рада наконец увидеть тебя, – заявляет Руби, и эти её слова кажутся ему правдой. Она действительно рада, проявляет к нему искренний, несдержанный интерес. Как только они оказываются в лесу, пройдя между деревьев, хватает его за руку, тащит за собой. Просит создать Гранд Каньон, стол, стулья. Сэм послушен.
С тех пор они болтают, а Джефф играет в шахматы.
- Джеффри, – задумчиво выговаривает она, – шахматный генерал. Считает, что нет больше ни единой столь точной и грациозной имитации процесса. Так, Джеффри? Если бы ты знал, как мне непривычно звать тебя подобным именем.
- А как ты зовёшь его обычно?
- Азазель, – отвечает она, прежде чем Джефф успевает запретить.
- Азазель, – повторяет Сэм. – Я слышал это имя, – оборачивается он к Джеффу.
- Время никогда не даст мне забыть, что дочери несдержаннее сыновей, – отвечает тот, покачивая пешку. – Что ты думаешь о пешках, Сэмми?
- Не такой уж знаток шахмат.
- Не умеешь играть?
- Немного умею. Но путаю ход и взрывчатку.
Джефф улыбается.
- Как же тебя звать?
- Так, как тебе будет удобнее. Мне нравится имя Джефф. Пусть настоящее будет звучать не так часто, я люблю привыкать к чужим именам. Что ты думаешь о пешках, Руби?
- Что они важны в меру, – пожимает плечами она, надкусывая яблоко.
На ней алое платье, она босая.
- Вот и ошибка. Где она ошиблась, Сэм?
- Не знаю, – отвечает Сэм, наблюдая за тем, как движутся её губы. Помада на них бледнеет.
Всё же она куда красивее, чем кто-либо из девушек в Хэйлоу.
- Это твоё лицо? – спрашивает он, забыв о Джеффри ненадолго. – Не уверен, вежливо ли спрашивать о таких вещах, – добавляет, улыбаясь.
- Ты можешь спрашивать о чём угодно, мальчик-король, – доверительно сообщает Руби. – Это лицо не моё, но оно ближе всех на земле к моему. Ничего более похожего я не нашла.
- А где твоё настоящее? Ты отреклась от него, как и от души? Это обязательно?
- Моё настоящее было подпорчено огнём, – признаётся она.
- Не может быть, – выдыхает Сэм. – Тебя сожгли?
- Сожгли, – кивает она. – На севере Франции, много лет назад. Моя мать была цыганкой, и участь её была ненамного легче моей.
- Почему? Я имею в виду, действительно ли ты сделала что-то?
- Была ли я ведьмой? Нет, мальчик-король. В то время, чтобы умереть, достаточно было иметь рот, который может говорить, ноги, которые ходят. Каждое существо могло быть мучимо и убито без какой-либо на то причины.
От яблока, которое она ест, не остаётся даже огрызка. Руби сплёвывает косточки на землю, придавив их босой ногой. Проходит несколько секунд и через её пальцы, раздвигая их, пробивается росток, утолщаясь, становясь сильнее. Она отодвигает ногу, и яблочное дерево, цепляясь корнями за край скального выступа, нависает над пропастью.
Оно зацветает, когда он успевает сосчитать до двадцати пяти.
Сэм и Руби говорят ещё долго, пока Джефф, наконец, подевав куда-то шахматную доску, не ставит на стол пешку и короля.
- Как тебе твой братец? – спрашивает он у Руби, кивая на Сэма.
Сэм смеётся.
- Отличный братец, – отвечает она. – Младший и старший в один момент. Спасибо, отец, что дал мне поглядеть не него. Проводишь меня к выходу, мальчик-король?
- Ты всё запомнила?
- Всё, – кивает Руби, хотя они ни о чём не говорили при Сэме, по крайней мере, ни о чём, что могло бы привлечь его внимание. – Так как насчёт небольшой прогулки?
- Идём, – он поднимается из-за стола.
В лесу закатные сумерки.
- Ты не носишь обуви после тех башмачков? – интересуется он.
- Маленькие слабости, – признаётся Руби. – Знаешь, что я тебе скажу, мальчик-король?
- Почему ты так зовёшь меня? – смеётся он.
- А ты не знал? – Руби приближается к нему, её лицо оказывается очень близко к его. – Все в аду зовут тебя так. Он так ждал тебя, наш отец и полководец. Будь послушен, пожалуйста, будь внимателен.
Сэм не знает, что ответить, а она всё глядит на него, и ему делается не по себе.
- Окей, – соглашается он, выдохнув. – Окей, я буду.
- Конечно, будешь.
Теперь ему не кажется, что Руби одного с ним возраста. Её мимика, слова, движения говорят о большем знании.
- Прощальный подарок, братец.
Она подходит ещё ближе, глядя на Сэма снизу вверх, влажно касается губами его подбородка. Слегка давит ему ладонью на затылок, вынуждая наклонить голову. Она целует его, у неё тёплый, юркий язык, а рот на вкус как яблоки, которые она ела. Руками она забирается под его одежду, поглаживая живот.
Руби отпускает Сэма, исчезает между деревьями, дав ему понять, что ей не нужен был никакой проводник. Он возвращается к Джеффу, раздумывая над тем, украшает ли идиотская краснота его щёки.
Джефф, судя по всему, переживает упадок своего стратегического искусства. Сэм наблюдает щепки шахматной доски, которую демон топчет тяжёлым каблуком. Чёрная пешка и король находятся в чашке с кофе. Судя по всему, они утонули.
Дерево, выращенное Руби, засохло.
- Я ещё увижу её? – спрашивает Сэм.
- Увидишь, – коротко отвечает Джефф. – Если будешь послушным и умным учеником. Если будешь как следует вести себя во время путешествия.
- Что за путешествие? Ты так мне ничего и не объяснил.
- Что ты думаешь, – спрашивает Джефф, достав короля и пешку из чашки, брезгливо отряхнув их от кофе и спрятав в карман пиджака, – о слоёном мясном пироге?
- Ничего, – признаётся Сэм.
- Представь тогда, что слои – это время и реальности. Множественные реальности. В некоторых ты не родился. В некоторых твой отец стоматолог. В некоторых он погиб на войне, а ты родился от другого отца. Слои – это время и реальность.
- А что тогда мясо?
- Люди – вот мясо, – отвечает Джефф, и теперь Сэм бы назвал его Азазелем, так бесстрастно звучит его голос. Чтобы начать путешествовать, нам придётся разрушить это место, так что не пугайся, если тебя немного потрясёт. Возможно, как следует потрясёт.
И запомни, в некоторых местах я не смогу быть с тобой, но, что бы ни случилось, проживи всё, что увидишь.
- Джефф? – испуганно спрашивает он. – Что это значит? Джефф?
Скала под ним разрушается, крошась.
Крича, он падает, и камни настигают его.

* * *

Сэм находит себя рядом с широкой могилой, окружённой темнокожими, южными людьми. Они говорят очень быстро, он не может разобрать слов, не может определить языка. Южная Америка? Могила вырыта в светлом, рыхлом грунте. Люди, стоящие по краям, держат яркие цветы. Женщины плачут, мужчины крестятся. Дети держатся за руки женщин, прячут лица в подолах их платьев. Дует ветер. Джеффа рядом с Сэмом нет. Он смутно помнит, что тот предупреждал его о том, что может исчезнуть, что Сэм останется один. Ветер раздувает волосы женщин, ветер несёт пыль. Рука Дина опускается Сэму на плечо, и он видит её, но не чувствует. Дин притягивает его к себе, обняв за плечи. Он улыбается, и Сэм находит это странным, ведь они на похоронах.
- Отличные похороны, – замечает Дин. – И день сегодня отличный, как считаешь?
- Отличный, – выговаривает Сэм. – Не могу только понять, чего ты так радуешься.
- А чего бы и нет. Крылатые ублюдки дали нам время, чтобы гулять, пока не устанем, а мне иногда действительно хотелось узнать, как это. Особенно когда ты не привязан к месту. Надеюсь, это хренова правда, было бы погано торчать около того домишки, что мы снимали.
- Я не понимаю, – начинает Сэм.
- Вечно у тебя в голове всё перепутается, – смеётся его брат, привлекая ладонью его голову к себе, целуя в лоб. – Сэм, поставленный вниз головой, Сэм-вверх-тормашками. Я помню, что ты до сих пор путаешь правую и левую стороны.
- Ничего я не путаю, – отзывается он. – Никогда не путал.
Здесь Сэм вспоминает, что это не его время, не его место. Так говорил Джефф. Он, возможно, только подменяет настоящего Сэма отсюда. Сэма, который путает правую и левую стороны.
- Кресты принесли, так и знал, что устроят цирк, – продолжает Дин, не отпуская Сэма, и ему так странно чувствовать брата рядом, этот Дин совсем не похож на того, которого он помнит. – О, чёрт, Сэмми, цветы. Господи, почему даже мёртвым я не потерял способности испытывать стыд. Неужели нельзя было зарыть нас тихо, без фанфар.
- Зарыть? – спрашивает он.
- Ты, должно быть, шутишь, старина.
- Что, о чём ты?
- Крепко Смерть тебя приложил. Мы ещё щёлкнем его по носу на этот счёт. Мы же померли, Сэмми. Всё, конец, финита. Ты, конечно, мог остаться при своём мнении, мог считать, что нужно ещё потянуть эту лямку и съездить к этому вулкану, который извергает из себя какую-то срань, но с этим и без нас разберутся.
- Мы умерли, – выдыхает Сэм.
Выпутавшись из рук Дина, он подходит к краю, минуя тела шумящих людей, сомкнувших плотное кольцо, загораживающих от него тех, кто будет похоронен сегодня. Он видит себя и Дина, им, возможно, сорок или чуть больше. Спокойные, чистые лица. У него самого шрам на щеке, не самого приятного вида, но сносный. Они лежат в одной могиле, на спине, соприкасаясь плечами, потому как могила была бы широка для одного, просторна, в одиночку в ней можно было бы плясать и ворочаться, пока не засыплет землёй, а для двоих она в самый ровный раз. Они одеты в старые джинсы, у Дина дыра на куртке. Ботинки на обоих видавшие виды, грязные.
- Почему на нас старая одежда? – спрашивает он.
- Я нашептал одному старику, – улыбается тот, – что нас нужно похоронить так, а не иначе. Помнишь, мы ещё думали, что это будет чертовски смешно. Ничего чужого, только то, что осталось при нас.
Люди, притихнув, принимаются забрасывать тела землёй. Она осыпается с краёв, и Сэм чувствует это своей собственной кожей, как если бы он действительно лежал в могиле. Дин говорит:
- Потерпи, это должно пройти.
Земля падает и падает, ему становится нечем дышать, нет воздуха, Сэм покачивается, как вдруг всё прекращается – воздух ему больше не нужен. Он ощупывает руками свою неподвижную грудь, где не бьётся сердце, не мечется вдох или выдох, и понимает, что не чувствует ничего. Ладони его окружает одинаковая тактильная тишина.
- Вот и всё, – весело заявляет Дин, – кто-то говорил мне, что когда тело засыпает землёй, дух перестаёт чувствовать с ним связь, и почти ничего о себе не помнит. Затем слабеет память. Сэмми, в каком году я родился?
- В 1979, – отвечает он, надеясь, что окажется прав.
- С памятью всё в порядке.
Они наблюдают за похоронами, пока могила не оказывается засыпана, пока двое мужчин не укрепляют камнями высокий крест.
Здесь все, кто стоял рядом, даже дети, опускаются на колени.
- Что происходит? – спрашивает Сэм.
- А ты и забыл, – смеётся Дин, – мы же святые.

* * *

Темно, он ничего не видит. Пробует пошевелиться, но оказывается, что ноги его плотно придавлены чем-то очень тяжёлым. Если разобраться, он совершенно не чувствует ног. Может только дышать, но с трудом – в горло набилась пыль. Может ощупывать своё тело руками, может ощупывать руками пространство, и находит под ними тяжёлые, крупные обломки камня или кирпича. Бетонную крошку.
- Эй, – орёт он, – эй, есть кто живой? Эй?
Никто не отвечает ему.
- Джефф? – спрашивает Сэм у пустоты, чувствуя, как что-то горячее течёт изо рта. – Ты должен быть где-то здесь, чёрт бы тебя побрал. Джефф, где я? Какой теперь год, как мне выбраться?
Никто не отвечает ему, хотя он и может наблюдать в темноте смутное, неясное шевеление.
- Сэм? – слышно издалека, гулко и глухо.
- Здесь, – продолжает орать он, – господи, я здесь! Иди сюда, кто бы ты ни был.
Он видит пятно света, выхватывающее обломки кирпича, торчащие арматурные крепления. Пятно движется к нему, бледное, наползает на его лицо.
- О, чёрт, – пятно падает ему на ноги, и здесь он понимает, что завален камнями по пояс, вот почему он не чувствует ничего ниже живота, вот почему нечто горячее заливает его подбородок.
Пятно остаётся на его груди.
Глаза Сэма постепенно привыкают к перепадам освещения, и он узнаёт пришедшего. Это Дин, выглядящий не старше восемнадцати, стриженый почти наголо, в смешной бейсболке, повёрнутой набок.
- Не дёргайся, – заявляет Дин, – чего это ты вспомнил господа. Нет никакого господа, есть только твой старший братец, который сейчас тебя вытащит, непременно вытащит, и доставит в лучшем виде в госпиталь. Немного помятого, но всё же.
Дин сдвигает первый камень, давящий на него сверху, Сэм молится, чтобы не обрушилось всё остальное, орёт, надрываясь, потому что каждое движение Дина будто заново превращает его ноги в крошево. Первый камень, за ним второй, третий, четвёртый. Всё тяжелее и тяжелее. Кровь застыла у него на подбородке, он ничего не понимает, не может издать никакого звука, кроме одинакового, звонкого, потерянного и отчаянного крика.
Дин останавливается, перестав тянуть на себя тяжёлый кусок камня. Он вытирает пот со лба, снимает бейсболку и зачем-то надевает её Сэму на голову. Дин задевает фонарь ногой, и пятно света дёргается, остро выхватывая из темноты его лицо. Сэм замечает, что оно мокрое. Блестит на свету. Дин приближает своё лицо к его, задевает лбом его нос, подбородком подбородок, пачкаясь, верно, в крови.
Он говорит:
- Прости, братишка, мне тебя не откопать.
И садится рядом.

* * *

- Передохни, – советует Джефф, протягивая Сэму холодную бутылку коки. – Ты наблюдал историю изнутри, давай теперь поглядим снаружи.
- Это, – выдыхает Сэм, жадно прикладываясь к бутылке, – это и есть путешествия?
- А что ты хотел? – Джефф пожимает плечами, – это ещё не самое неприятное. Не могу, впрочем, особенно ничего здесь контролировать, – добавляет он. – Это ведь твоё путешествие, а не моё. Есть мнение, что тебя специально носит по самым поганым вариациям и схемам, чтобы ты не подсел, не пристрастился и не увяз. Не стал настоящим путешественником во времени.
- Почему ты не приходил ко мне, я звал, – выговаривает Сэм, сплюнув на асфальт. Слюна слишком вязкая, повисает на подбородке, он стирает её рукавом. – Дин пришёл, – добавляет он. – Не смог вытащить меня из-под завалов. Где мы были?
- Не имею понятия, – отвечает Джефф. – Это могло быть всё, что угодно. Мир и время, в котором Америка воюет с СССР, объединившимся с Китаем и превратившимся в мировую империю зла, какой-нибудь ССКСР. Бомбёжка, рушащийся дом. Твой братец откапывал тебя, пока у него хватало сил. Очень трогательно, между прочим.
- Мне кажется, я умер, – замечает Сэм.
- И не раз, – улыбается Джефф. – Пойдём, присядем.
Они усаживаются на скамью рядом с автобусной остановкой. Вокруг большой город, множество небоскрёбов, чистых, стеклянных витрин, и Сэм почему-то думает о Вашингтоне или Нью-Йорке, хотя никогда не был там. Птица, пролетающая мимо них и садящаяся на светофор, оказывается чайкой. Упитанной и крикливой. Она открывает клюв, издаёт тягучий, вибрирующий крик.
- Чего мы ждём? – интересуется Сэм, отдышавшись и успокоив, наконец, бешено колотящееся сердце.
- Сейчас мимо нас пройдёшь ты, твой братец и одна девчушка, Джессика. Ты с ней познакомился в колледже.
- Я был в колледже?
- В Юридическом. Тебе двадцать четыре или около того.
- А что дальше?
- Когда тебе было семнадцать, ты сбежал из дома. Твой отец охотник. Самый настоящий. Охотится на меня.
- На тебя? – нервно улыбается Сэм, – почему?
- Потому что я убил твою мать, видимо, – пожимает плечами Джефф. – Сжёг на потолке. Это вышло случайно.
- Как можно случайно сжечь человека на потолке?
- Поживи с моё.
Сэм прислушивается к себе, с удивлением понимая, что эта история совсем не трогает его. Он давно уже не испытывал каких-либо эмоций, кроме страха, удивления и беспричинной злости. Ни сожаления, ни тоски. Если как следует подумать, Сэм не помнит, когда он в последний раз ел или говорил с Бобби. Ходил в сортир. Когда он в последний раз видел брата, брата из своего времени, настоящего, молчаливого и неуклюжего в суждениях. Помнящего, что в Сэме чужая кровь, но не желающего этого признавать.
- Когда мы отбыли? – поморщившись, спрашивает он.
- Это не будет иметь никакого значения, – поясняет Джефф, – ты вернёшься домой к вечеру, как всегда.
- Я не помню, какое было число, когда мы отбыли, – признаётся Сэм. – Время становится странным вокруг меня. Ты замедляешь его, когда мы в лесу. Я точно знаю, что ты не ускоряешь его, когда я возвращаюсь домой, но, по какой-то причине, я почти ничего не помню, кроме того, что переступаю порог родительского дома.
- Может быть, ты, наконец, разобрался с приоритетами? – Джефф изгибает бровь.
В этот раз он старше. Носит военную куртку. – Гляди-ка, а вот и ты. Эй, Сэмми, – он слегка шлёпает его по затылку, – не пропусти.
Сэм поворачивает голову и видит себя, высокого, с короткой стрижкой. По правую руку от него – Дин, несущий огромный бумажный пакет. Он улыбается, пытается закрыться от него пакетом, когда Сэм хватает его за воротник, притягивая к себе. Светловолосая девушка, кутающаяся в объёмный коричневый кардиган, плотно обхватывающий её огромный живот, расталкивает их, смеясь. Дин, передав пакет Сэму, гладит её живот ладонью, и она останавливается, чтобы ему было удобнее. Сэм, держащий пакет, наблюдает за ними.
- Как её зовут? – спрашивает он у Джеффа.
- Джессика, – повторяет тот. – Мне кажется, хороша, хотя я и не слишком люблю блондинок.
- А почему…
- О, кажется, я знаю, о чём ты хочешь спросить. Она не только твоя девушка.
Сэм давится колой. Она идёт через нос, обжигая слизистую. Кашляя и плюясь, он вытирает рот воротником куртки.
- Неожиданно? – весело интересуется Джефф.
- А ребёнок чей?
- Не знаю. Они тоже не знают. И, судя по всему, не собираются узнавать.
- А охота?
- Они охотятся. Вы охотитесь. Ты и твой братец, эти путешествия кого угодно собьют с толку, вот и я уже ничего не соображаю. Станем объединять вас, иначе это можно голову свернуть, пока объяснишь, самому себе, кто есть кто. Дом окружён всевозможными охранными заклинаниями. Девчонка живёт у Сингера.
- У Бобби? И что он сказал обо всём этом?
- Что он видел эпоху хиппи и считает, что лишь бы не было войны. Переживает только насчёт одной вещи.
- Какой?
- Здесь я не уверен точно, но мы можем выяснить.
Сэм видит себя, Дина и беременную девушку, Джессику, проходящими мимо них и собирается прикрыть лицо, не уверенный, могут ли они видеть их с Джеффом. Джефф же, сделав вид, что уронил на тротуар монету, наклоняется и, когда Джессика проходит мимо, молниеносным движением касается её кардигана. Затем подносит пальцы к носу, принюхивается.
- Так и есть, – возвещает он. – Сингер, старый пройдоха.
- Что? – спрашивает Сэм, всё ещё ощущая пузырьки колы в горле.
- Она ждёт двойню. Бобби считает, что пример отцов будет заразителен.
- О, господи, – выдыхает Сэм.
- Осуждаешь себя самого? – Джеффри доволен, кажется, обрисованная ситуация веселит его до крайней степени.
- Не знаю, – поразмыслив, отвечает Сэм. – Что-то случилось с моей оценочностью, она куда-то подевалась.
- Вот и славно, малыш Сэмми.
Чайка, сидящая на светофоре, расправляет крылья, снимается с места.
- В чём цель этого всего? – интересуется он у Джеффа, задумчиво наблюдающего за движением машин.
- Что? – тот делает вид, что не расслышал.
- Ты знаешь, о чём я.
- Познание, мой юный ученик. Я учу тебя разветвлённости мышления. Это ведь крайне изящные паттерны. Ничего нет лучше причудливых изгибов реальности.
- Мне кажется, это сводит меня с ума.
- Хотел бы я солгать, что меня это заботит. Предлагаю тебе подкрепиться, как ты на это смотришь?
- Ещё колы? – сумрачно спрашивает он, икнув.
- Нет, – Джефф протягивает ему ладонь, постепенно наполняющуюся кровью, и Сэм мгновенно ощущает голод, такой сильный, будто он не ел неделями. Он зарывается лицом в ладонь демона, издаёт голодные, животные звуки, жадные всхлипы.
- Уважение, уважение, – добавляет Джефф, поглаживая большим пальцем его щёку, – и не захлебнись, будь так добр.
Кровь заканчивается, и Сэм вылизывает ладонь демона до блеска, ощущая под губами уже не кровь – солёную, жёсткую кожу, но не имея возможности и желания остановиться.
- А теперь тебе пора, – заявляет Джефф и спихивает его со скамьи.
Сэм падает, падает, падает.

* * *

В этот раз он не задавлен, не мёртв, но, возможно, скоро будет таковым. Опалённая земля, взмывающая в воздух по обе стороны от него, забивает уши, глаза и раскрытый рот, он падает на дно неглубокой траншеи, сжимая голову руками, пытаясь унять в ней тягучий звон, разрывающий его барабанные перепонки. Что-то мокрое у него под рукой, мокрое, скользкое и холодное. Это – влажные жгуты, вывалившиеся из живота человека, на которого он упал. Это кишки, но у него нет времени на то, чтобы блевать.
Кто-то подхватывает его, тянет, он снова проезжается спиной по чему-то влажному, издающему мягкий звук. Ему жаль, что он не может потерять сознание, отключиться или снова прыгнуть и упасть, чтобы это путешествие закончилось, так и не начавшись.
- Джефф! – орёт он.
- Заткнись, о господи, заткнись, – говорят ему сверху. – Джефф умер, его полтора месяца назад разворотило.
Сэм принимается смеяться и отрубается, чувствуя, как неизвестный кто-то продолжает тащить его.
Он приходит в себя днём, в лесу. Свет, пробивающийся сквозь листья деревьев, падает на обожжённое лицо, Сэм думает: «Наконец, всё закончилось». Но это не тот лес, к которому он привык. Приподняв голову и опираясь на локти, он видит Дина, ножом спарывающего с формы лейтенантские нашивки. Поглядев на свой голый живот, Сэм понимает, что это его форма.
- Очнулся, – замечает Дин, – это просто превосходно, дорогой брат. Хотелось бы мне узнать, какого хуя лысого ты принялся орать как девка, впервые увидавшая мертвяка? Лейтенантишка, – добавляет он.
- Ничего не понимаю, – отвечает Сэм. – Где мы, какой сейчас год.
- Мы в Оклахоме, – терпеливо, не моргнув глазом, поясняет Дин. – Год теперь 1976, и это Третья Гражданская Война.
- Почему на тебе другая форма?
- Видимо, потому что я солдат вражеской армии.
- Действительно? – спрашивает он.
- Действительно.
- И как так вышло?
- Что именно вышло, школяр?
- Что мы по разную сторону.
- Потому что кто-то из нас ублюдок, и это явно не я.
- Послушай, Дин, – помедлив, Сэм решает говорить начистоту, – я почти ничего не помню, наверное, меня головой очень хорошо приложило. Так что, ты не мог бы мне кратко пояснить, как я вёл себя последние двадцать лет.
- Как первоклассный уёбок, спешу доложить, – сообщает Дин, закончив с его форменной курткой, ярко-синей, покрытой на спине и плечах неизвестного происхождения пятнами. – А теперь поднимай свою задницу, пойдём в Мэн, потому что там теперь такая заваруха, что на двоих дезертиров особого внимания никто не обратит.
- Почему ты дезертировал? – спрашивает Сэм.
- Потому что нужно было достать тебя, ублюдка, пока тебе не перешибли хребет.
- А почему дезертировал я? – он повторяет вопрос, поморщившись и ощупывая лоб, шершавую, обожжённую кожу.
- Потому что я так захотел, – отвечает Дин.
Дин почти чёрный от загара, волосы выгорели до рыжины, Сэм никогда его таким не видел. Он двигается очень быстро, производит все действия максимально продуктивно и чётко, много ругается, говорит, постоянно говорит, почти не закрывая рта. Он помогает Сэму подняться, застёгивает на нём форму. Поднимает сначала заплечный мешок, а затем закидывает поверх плеч Сэмову руку, хотя тот и протестует, говорит, что может идти сам. Они тащатся через лес. Сэм молчит. Он раздумывает о Джеффе, который, несомненно, где-то поблизости, только не желает появляться и что-либо объяснять. Через несколько часов ему удаётся убедить Дина отпустить его. Пытается упросить доверить ему мешок, но Дин только внимательно глядит на него, сплёвывая сквозь зубы, говорит:
- Вытащить я тебя, конечно, вытащил, но вот мешка не дам.
Ещё через несколько часов ему удаётся узнать, почему они оказались по разные стороны баррикад. Дин, рассказывая об этом, морщится.
- Потому что ты, маленький балованный подлец, заявил, что не разделяешь недемократического настроя Севера и свалил на первом же рейсовом автобусе ещё до установления центральной границы и начала боевых действий.
- А ты что думал по этому поводу?
- Мне было насрать, я уже почти собрался жениться, когда ты выкинул этот фортель. А потом я узнал от старины Джеффри, что ты пошёл в военную академию и через пару годков станешь офицером.
- Потом?
- Что, потом? Потом, видимо, я так заебал будущую жену разговорами о тебе, что она сбежала. Возможно, конечно, бухло тому виной, не уверен даже, что хуже. И я пошёл сначала добровольцем, но потом, увидев, каким дерьмом их вооружают и куда направляют, спёр чужие документы и стал капралом Билли Ходжесом, не имеющим никакого отношения к вражескому лейтенанту Сэмми Винчестеру. Потом ты знаешь. Было очень приятно и удивительно найти тебя в траншее, вцепившимся в кишки этого дохлого парня, как будто это было последнее, что удерживало тебя на земле. Кажется, мне так и не удалось выковырять их у тебя из-под ногтей.
- О боже, – выдыхает Сэм, чувствуя, как его желудок совершает явный кульбит внутри живота.
- Ничего, – Дин хлопает его по плечу. – Что, всё же, с тобой такое? С луны ты свалился или ещё откуда? Мне даже показалось на мгновение, что ты рад меня видеть, старина, – усмехается он.
- А я не должен?
Некоторое время Дин молчит, сосредоточенно, размеренно шагая. Он перебрасывает мешок на другое плечо, а когда заговаривает снова, Сэму становится ясно, что он лжёт.
- Должен, конечно, должен, – радостно улыбается он.
Дин рассказывает о том, как воевал за Север, пытаясь одновременно выяснить, где расквартирован Сэмов полк, куда их направят в будущем, что, пребывая всего лишь капралом, было сделать достаточно нелегко.
- Спасибо, – подумав, выдаёт Сэм, – что вытащил меня. Спасибо тебе.
Дин не отвечает. Сэм думает, что либо здесь он такой невыносимый ублюдок, что никогда не говорил брату даже простейших слов, либо вокруг его головы образовался сияющий нимб.
Ночуют они в поле, костра зажигать нельзя. Дин лежит, прижимаясь спиной к его, он молчит, пока Сэм вертится, пытаясь устроиться, а затем разворачивается и крепко обнимает его со спины, выдыхая горячий воздух Сэму в затылок.
- Потом врежешь мне, окей, – сухо говорит он. – Пару минут спустя. Или десять, если ты будешь милосерден.
- Почему я должен тебе врезать?
- Потому что я совершил нечто дурное.
- Такое дурное, что ты теперь вроде прокажённого?
Дин отпускает его, садится, потирая лоб. Сэм переворачивается на спину, глядит на него снизу вверх, не слишком понимая, что происходит.
- Ты, видать, правда ничего не помнишь.
- Просвети меня, – он зевает, потягиваясь.
Холодно, хотя теперь, кажется, лето или ранняя осень. Сэм прячет руки в карманы штанов.
- Канзас, – выговаривает Дин. – Ничего не помнишь о Лоуренсе? Летнем доме, где мы торчали, ожидая родителей, кажется, две недели или около того. Я вытворил нечто не слишком одобряемое богом и здравым смыслом.
- Не помню, – нервно отвечает Сэм, раздумывая о том, что произойдёт с Дином, когда он снова отправится в путешествие, и на его месте окажется настоящий Сэм, Сэм отсюда, который точно знает всё о канзасских делах, если только его действительно не контузило по случайному и благословенному совпадению.
- Не помнишь, – задумчиво произносит Дин.
Он некоторое время сидит неподвижно, а затем, склонившись над Сэмом, принимается расстёгивать его форменную куртку. Руки у него неожиданно горячие, видимо, он совсем не замёрз. Гладит Сэмов живот под курткой, вминая в него ладонь так сильно, будто хочет, чтобы ладонь приросла к нему да так и осталась. Сэм издаёт нервный, сомнительного качества звук. Ладонь Дина двигается выше, к груди и горлу, сам он постоянно наблюдает за лицом Сэма. Помедлив, дёргает его на себя, и Сэм неподвижен, в голове у него пусто, нет ни единой мысли, он только следит за действиями Дина, послушный и внимательный.
- Ты ведь издеваешься, так ведь, Сэмми? – спрашивает брат, тащит его на себя, заставив сесть, поддерживает рукой под спину. Сэм безмолвно кладёт голову ему на плечо, цепляясь подбородком. Он так и остаётся сидеть, сгорбившись.
- Тебе последние мозги отшибло, да? – снова спрашивает Дин. – Эй, – он встряхивает Сэма, бездумно закрывшего глаза, возможно, делающего вид, что он спит или умер.
- Эй, давай, очухивайся, – Дин трясёт его как полупустой вещмешок. – Давай, разорись, вмажь мне. Можешь начать бить ногами. Я постараюсь не производить лишних звуков.
- Я в порядке, – вот всё, что может сказать Сэм, который теперь не думает о Джеффе, только надеется, что он не наблюдает за ним, а занят чем-то своим.
- В порядке, – повторяет его брат. – Не может этого быть. В порядке.
Он отпускает Сэмовы плечи, и тот падает назад, мягко, Дин тяжело наваливается на него сверху. Он почти полностью лежит на нём: грудь напротив его груди, тяжёлые ботинки поверх его лодыжек, потому что Дин ниже ростом. Он ничего не делает, только дышит, и его вдох совпадает со вдохом Сэма, они плотно соприкасаются животами. Сэм тянется губами к его подбородку, мысленно соображая, что он совершенно ничего не умеет, совершенно ничего, единожды его целовал демон и только. Дин, как он и ожидал, сам решает, что нужно делать. Он прижимается ко рту Сэма лицом, жёсткая щетина колет ему губы, он смеётся, открывая рот, и этого достаточно, чтобы их языки столкнулись, слюна смешалась, пачкая подбородки. Дин садится, сжимая ногами его бёдра. Он распахивает форменную куртку Сэма, насколько это возможно, но не снимает её. Задирает футболку, приподняв его безвольную голову, тянет футболку наверх, чтобы заправить за Сэмов затылок, и она трещит по швам. Раздевшись по пояс, Дин ложится на него, целует рёбра, там, где кожа натягивается особенно сильно. Сэм тянется, собираясь выгнуться навстречу его движениям, но Дин прижимает его к земле сильнее, не даёт двигаться. Пуговица с куртки впивается Сэму в спину, слюна сохнет на губах. Когда кожа Дина не соприкасается с его, он мёрзнет, дрожит, подбрасывая вверх бёдра, и брат толкует это по-своему, принимаясь расстёгивать одновременно его ремень и свой. Сэм выдыхает какой-то сомнительный звук, когда пальцы Дина прикасаются к его члену, когда он принимается быстро дрочить ему, ёрзая, шумно дыша. Сэм стонет, Дин зажимает ему рот и нос ладонью, перекрывая доступ кислорода, заставляя дёргаться и выгибаться.
- Тишина, помни о тишине, братец, – хрипло говорит Дин, и с этого момента он не затыкается, будто беспокоиться о тишине нужно только Сэму.
- Ты ведь не против, – рассуждает Дин, не прекращая размеренных, жестких движений, – ты согласен. Говоришь мне: «Окей, старина, давай сделаем это так». Сэмми, кивни, ну, давай же.
Он кивает, пытается сказать что-то, но Динова ладонь по-прежнему крепко зажимает его рот.
Сэм кончает, когда Дин наклоняется, обхватывая его член губами, сильно сжимая головку.
Дин отнимает ладонь от его рта, и Сэм, сев, целует брата в мокрый рот, полный его спермы.
- Как это всё произошло, – бормочет Дин, прижавшись лбом к его лбу.
А он, неожиданно отпустив плечи брата, падает назад, и ничего уже нет, ни поля, ни Дина, ни войны.

* * *

- Джефф, перестань, – просит Сэм, на бегу перезаряжая ружьё.
- Не могу, – Джеффа поблизости нет, есть только голос, который живёт у Сэма в ушах. – Это твоё путешествие, Сэмми, сын мой. Оно закончится тогда, когда закончится.
Сэм останавливается, грохот голоса Джеффа, может быть, уже не Джеффа, Азазеля, едва позволяет ему держаться на ногах.
Он вскидывает ружьё, стреляет.
Видит, как фигура впереди падает на землю.
Кто-то похлопывает Сэма по плечу, пока его мучительно рвёт. Кто-то держит его обеими руками, не позволяя упасть на колени, лицом вперёд.

* * *

Сэм на берегу реки, скованной льдом. Он пьёт кровь из грубого деревянного черпака с резными узорами. Зачерпывает её из деревянной миски и пьёт. На ладони у него горит огонь, разгоняя подступающие сумерки. Без каких-либо усилий он гасит его и зажигает снова.
Он чувствует движение речных вод под собой, река ждёт, когда он растопит лёд, чтобы вырваться и затопить тёмной, пресной водой всё вокруг. Сэм слышит голос реки, и он похож на голос Джеффа.
- Погляди, каким ты стал сильным, – говорит ему река, а Сэм поправляет серую, пятнистую шкуру, укрывающую его голову. Он двигает её вперёд, так что шкура падает, закрывая его лицо, пустые прорези на месте глаз приходятся ровно, как раз.
- Да, – кивает Сэм, – но я безумно устал. Хочу пойти куда-то ещё.
Он глядит на кровь на дне черпака, ощущает во рту её перечный привкус.
- И сказал король реке, – голос Джеффа из-подо льда явный и чистый, – что устал он, что уснуть хочет. Разве об этом мы с тобой говорили очень давно?
- Не знаю, – отвечает Сэм, – не имею никакого понятия.
- Я хотел, – говорит Джефф из-подо льда, – чтобы ты повёл мои легионы на землю. И ты сделал это, так и произошло. С тех пор лёд сковал всё, река протекла подо льдом, чтобы однажды вырваться и омыть его. Тогда останешься только ты и река. Я буду внутри неё, чтобы наставлять тебя.
- А дальше? – спрашивает Сэм. – Что будет дальше? Разве это не конец, разве это не распад?
- Это только начало, – поясняет Джефф. – Но ведь, чтобы начать что-либо, нужно уничтожить предыдущее. Ты не построишь нового дома поверх старого.
- Я разрушил старый дом, так? – спрашивает Сэм, и огонь, бледный, желтоватый, разгорается между его пальцев.
- Так, – довольно отвечает река-Джефф, Джефф-река.
- И ничего не осталось.
- Ничего.
- Тогда, почему я живу? – спрашивает он.
- Потому что ты, хочешь, наверное.
- Но я не хочу, – заявляет Сэм.
Он ложится на спину, забыв о черпаке с кровью, кровью, которую когда-то хотел, которую он брал из деревянной миски без дна, множество сотен лет и пил, пил, пытаясь утолить свою жадность и жажду. Но теперь он не хочет её. Он ложится на спину, и река под ней беснуется, силясь взломать лёд изнутри. Бледный огонь разгорается напротив груди Сэма. Он засыпает.
Во сне к нему в голову приходит разочарованный голос Джеффа, чтобы остаться там надолго.

* * *

- Ты кто, парень? – спрашивает его Дин, впервые похожий на того Дина, которого он знал когда-то, очень много лет назад. Он сидит на холме, на котором чередуются квадратами куски дёрна с живой, зелёной травой и куски с мёртвой, едва желтоватой. Дин сидит там, положив руки на колени, он щурится, глядя на солнце. Сэм идёт к нему из последних сил, там, где он был в последний раз, происходило что-то невообразимое, и он не запомнил ничего, кроме крови, повторяющихся падений, женских рук, проливающих на него свечной воск и криков новорожденного.
- Ты кто, парень? – спрашивает его Дин, впервые похожий на того Дина, которого он знал когда-то, очень много лет назад, живя в городе, где никогда не заговаривал с прохожими на улице, где похоронил своих родителей, где к нему пришёл человек, чьего лица он не помнит или, напротив, помнит вместо одного огромное множество лиц.
Дин сидит на холме, где чередуются куски плотного дёрна с живой, зелёной травой и куски с мёртвой, едва желтоватой. Дин сидит там, положив руки на колени и, щурясь, глядит на солнце. Сэм идёт к нему из последних сил, там, где он был в последний раз, происходило что-то невообразимое; он не запомнил ничего, кроме крови, повторяющихся падений, женских рук, проливающих на него свечной воск, криков новорожденного и огня.
- Я не знаю, – отвечает ему Сэм, садясь рядом. – Понятия не имею, кто я, где я, откуда я и сколько мне лет.
- Выглядишь небольшим, – отвечает Дин из прошлого.
Сэм, который не помнит своего имени, но отчего-то помнит его, добравшись, падает на траву рядом с Дином, силы покидают его, кровь внутри его жил, повернувшаяся однажды, движется всё медленнее.
- Я знаю, как тебя зовут, – сообщает Сэм, сумев приподняться на локте и заглядывая Дину в глаза. – Тебя зовут Дин, ты мой брат.
- Ха, – замечает он, – если я твой брат, то почему я не помню тебя, парень, почему я впервые тебя вижу.
Сэм молчит, у него нет доводов. Он надеялся, что Дин по какой-то причине тоже должен помнить его.
- Я не знаю, – признаётся он. – Я помню тебя, но не помню себя. Я называю тебя братом, я называю тебя по имени. Может быть, если ты назовёшь братом меня, то вспомнишь моё. Ты помнишь своих родителей?
- Нет, – он пожимает плечами, – я просто сидел здесь, от самого начала, не сходя с места. Только сидел здесь и всё. Кажется, чтобы быть братьями, нужна общая кровь.
- У меня полно крови, – заявляет Сэм, – я могу дать тебе своей, она сильная, даже слишком сильная для меня. Может быть, если ты получишь немного, мне станет лучше дышать.
- Мы можем попробовать, – отвечает Дин, когда даже ветер стихает, и солнце клонится к закату.
- Нужно как-то достать её из меня.
- Как?
- Не знаю.
- Что нужно делать в таких случаях?
- Я тоже не знаю.
- Подожди-ка. Давай, ударь меня.
- Не буду я тебя бить, мы не знакомы, парень.
- Если мы хотим стать братьями, нам нужна кровь, давай, ударь меня, Дин.
Он с сомнение глядит на Сэма, сжимая и разжимая кулак. По его лицу видно, что эта идея не слишком ему нравится.
- Быстрее, – торопит Сэм, – пока не стало темно, пока я не исчез.
- А ты можешь?
Сэм пожимает плечами.
- Кто знает, – замечает он, – может и могу.
Тогда Дин бьёт, его удар заставляет Сэма рухнуть на траву.
- Ещё раз, – говорит Сэм.
Дин бьёт ещё, и тогда яркая кровь брызжет у Сэма из носа, капает дробно на сухую траву, и ему кажется, что это самая первая кровь, проливающаяся здесь. Сэм подползает к Дину. Заставляет того откинуться на спину, а сам забирается сверху.
- Открой рот, – говорит он, пока кровь падает с его лица на лицо Дина.
Сэм наклоняется ниже, и лбы их теперь почти соприкасаются.
- Горькая, – замечает Дин, – она должна быть такой горькой, Сэмми?
Тогда Сэм, победоносно выдохнув, падает ему на грудь, больно ударяясь лбом об его подбородок.
- Что, – спрашивает Дин, – что я сказал?
Они лежат неподвижно, пока не темнеет, пока ночь не накрывает холм, и Сэм спит, а Дин нет, он собирается уснуть днём, ненадолго, он вообще не видит толка во сне. Утром оказывается, что кто-то повязал по чёрному платку им на предплечье. Ещё через сутки, пока они бодрствуют поочерёдно, не меняя позы, не двигаясь, на холме появляется человек, одетый в чёрное. Он заставляет их подняться, ставит Сэма на пятно с выгоревшей травой, а Дина на пятно с живой. Человек приводит людей с другой стороны холма. Некоторые из них кажутся Сэму смутно знакомыми, у всех повязки на руках. Он замечает, что у подножья холма, у его основания, кто-то другой, так же одетый в чёрное, расставляет других людей, повязки которых белые.
Сэм слышит щелчок, и кто-то, стоящий справа от Дина, застывшего неподвижно перед его лицом, делает первый шаг. Щелчок, щелчок, щелчок.

* * *

- Оставь меня в покое, – просит Сэм, захлёбываясь водой всех возможных морей, глотая ветра, выпуская изо рта набившуюся землю. – Дай мне уснуть.
Но Джефф гонит его вперёд.
Он видел разное. Он видел пустыню, где сидел в течение вечности перед деревянным домом с рогатым черепом над крыльцом. Там его посещал человек, чьего имени он не помнил. Он видел комнаты, где сидел перед крошащимися, осыпающимися стенами, рядом с ним сидел Дин, который был мёртв, давно и беспробудно. Он видел, как они с братом поднимаются на вершину холма, где растёт сухое белое дерево, и как только Сэм касается его ладонью, оно падает, будто подрубленное, скатывается с другой стороны. Он видел время, где они дети рыбака – сидят на берегу моря и ждут, когда оно выбросит им рыбу или мёртвое морское существо. Он видел, как они спали в мотелях, всегда застывая в одних и тех же позах среди меняющихся стен. Он видел, как они переходили множество перекрёстков и спали по обочинам дорог.
Сэм видел город, пожираемый огнём и себя, спящего в узком, странном пространстве, которое чуть покачивалось, двигаясь. Он видел, видел.
Сэм просыпается на пустыре, где нет ничего, и только пыльный рюкзак лежит у его ног. Он сидит на земле, Джефф стоит рядом с ним, поглаживая по плечу.
- Ну что, – говорит он, – какова была твоя дорога, что ты запомнил, мой ученик?
- Как меня зовут? – спрашивает Сэм. – Какой сегодня день? Где я?
- Это не важно, – отвечает Джефф.
- Но я хочу знать, какой сегодня день.
- Это всё равно тебе ничего не скажет. Только число и только слово.
- Какой сегодня день?
- Двадцать шестое августа, – мечтательно щурится Джефф, – страда. Сбор урожая. Слова не для этих пустынных, горячих земель, но мне всё же нравится их произносить. Не хочешь ли ты отправиться в город, где все любят и ждут тебя?
- Наверное, – пожимает плечами Сэм. – Наверное, да. Я хочу есть, пожалуй. Ты проводишь меня? Я не помню дорогу.
- Нет, – Джефф с сожалением качает головой. – Я не смогу быть там. Ты должен будешь пойти один, твои ноги сами выведут тебя.
Джеффри наклоняется к Сэму, целует его в лоб, и исчезает.
- Сделай всё правильно, – советует внутри Сэмовой головы. – Я буду доволен, ты будешь доволен – все будут довольны. Вперёд, сынок, спускайся с холма.
Он поднимается на ноги, которые едва держат его, и медленно бредёт вниз.

_________________
loose lips sink ships


27 дек 2010, 16:18
Профиль
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 04 сен 2010, 11:25
Сообщения: 26
Сообщение Re: "И сказал Господь: ты не молись о народе сём во благо ему",
Изображение

2010, Нью-Йорк.

- Детка, если ты ждёшь от меня больших смыслов в этом повествовании, я тебя разочарую, – признаётся Эдди, закончив говорить.
Мелисса сидит, уронив лицо в ладони, он мог бы подумать, что она плачет, но вряд ли это действительно так. Много лет назад Эдди посчитал бы большой честью, если бы кто-то действительно разрыдался над его статьёй или заметкой, над очерком, который он написал, крутясь на стуле и размышляя, как бы аккуратнее надавить на жалость. Эдди не считал, что это дурно или дёшево, потому что это не было дурно или дёшево – это работа. Для человека естественно не отличать правду от лжи, потому что человек большую часть времени своего пребывания на земле – только человек, он состоит из мяса и хочет, чтобы ему было тепло.
- Нет, нет, – признаётся она. – Что-то попало в глаз, Эд. Только и всего.
Он не помнит, какой по счёту кофейник стоит на их столе.
- Сейчас я буду говорить тебе об очень спорных вещах, – он берёт её за руку, сильно сжимает пальцы. Мелисса, не поднимая головы, протягивает свободную руку и кладёт её Эдди на лоб.
- Знаешь, я думаю, тебе было бы проще говорить, если бы мы были раздеты, – смеясь, замечает она.
Эдди видит короткую влажную дорожку у неё на щеке, обрывающуюся – она стёрла слезу.
- Почему ты плачешь, Мэл, – спрашивает он. – Скажи, если тебе не сложно и если ты можешь. Почему ты плачешь?
- Я не знаю, – она принимается смеяться так громко, что официантки, болтающие у бара, косятся на них. Смех вырывается из её груди вместе со всхлипами. – Я могла бы сказать, что мне жаль тебя, но тебе этого не нужно, я могла бы сказать, что мне жаль всех тех людей, которые умерли, но они ведь мертвы, от них даже пепла не осталось, так что им тоже не нужна моя жалость, я могла бы сказать, что мне жаль этих парней, но их нельзя жалеть, потому что… не имею понятия, почему. Вся эта история, Эд, она так похожа на правду, на то, как действительно заканчиваются человеческие жизни. Они ведь кажутся нам такими сложными, но никакой сложности нет, есть только… – она вытирает нос рукавом. – Я не испытывала такой эйфории с тех пор, как последний раз была у зубного.
- Боишься зубных?
- До ужаса, – сообщает она. – Как только вижу это сраное кресло, у меня ноги холодеют.
- Не помню, когда я последний раз вообще был у врача.
- Это, это, – продолжает Мелисса, – как будто ты показал мне бога, а затем он лопнул. Я никогда особенно не верила в то, что существует что-то сложнее моей кредитной карты, которая пуста. У меня особенно не было времени читать или задумываться над сложными… – она машет руками, как будто ей перестаёт хватать воздуха, – чёрт, Эд, подскажи мне, ты ведь журналист.
- Вещами, – мягко замечает Эдди.
- Да, вещами, – она успокаивается, снова схватившись за него. – Ты ведь дал мне веру, что существует необозримое, сложное и страшное. Ты показал мне, как оно убивает. Теперь, кажется, я соображаю, насколько мы все ничтожно малы.
- Ты сообразила это быстрее меня, – он сжимает её пальцы, холодные и чуть повлажневшие. – Ты храбрее меня, малышка. Мне сложно было не ссать под себя в госпитале, когда я принимался думать об этом, и выходило так, что всё это куда больше меня самого, куда больше привычного мне, – он запинается, – меня всегда были предубеждения относительно этого слова, считал, оно подходит только для конгресса ООН. Больше привычного мне мира. Этой вещи, той, что мы здесь пытаемся назвать или обличить – нет названия. Вроде как ты вышел рано утром из дома, полный надежд и гордыни, и вдруг обнаружил, что всё ещё перемазан грязью, сидишь у костра и плачешь от страха.
За окном начинается рассвет. Светлеет горизонт, проясняются мокрые улицы и неоновый свет спорит со светом бледного солнца, медленно поднимающегося между домами.
- Эдди, – спрашивает Мелисса, – что будет дальше?
- Не имею понятия, – отвечает Эдди. – Ни хрена не знаю.

Изображение

1998, Юта, Хэйлоу.

Вечером двадцать пятого июня Сэм Винчестер не возвращается домой. Дин ждёт его целую ночь, включив бледную лампу над дверью, он сидит на крыльце, пока не светает, а затем, не закрыв дверь и совершенно не думая об этом, отправляется на работу. Он приходит раньше Ларри, ждёт его рядом с раздвижной решёткой на дверях мастерской.
Когда Ларри приходит пешком, куда-то дев свой грузовик, Дин решает, что это, возможно, знак, и сегодня рухнут все привычные ему вещи. Даже в такой малости.
- Господь вседержитель, – говорит он, едва заметив Дина. – Неужто ты прибил ублюдка и теперь в бегах? Тебе нужны бабки, машина?
- Ларри, – успокаивает его Дин, – старина, я увольняюсь. Можешь оставить все деньги себе. Извини, что не предупредил тебя раньше, чтобы ты подыскал кого-нибудь мне на замену.
- Что-то ведь действительно произошло, – потрясённо выговаривает Ларри, он кажется даже бледнее обычного, веснушки на его коже будто бы проступают сильнее. – Едрить всех святых, что-то действительно случилось. И ты не хочешь рассказать мне, Винчестер.
- Нет, старина. Тебе так будет только лучше.
- Но ты не пришиб никого, так ведь? Не запятнал свою душу чьей-то поганой кровью?
- Нет, – Дин криво улыбается. – Не держи на меня зла, окей?
- Окей, – задумчиво соглашается Ларри.
- Тогда до встречи, – Дин протягивает руку, и он пожимает её, коротко и сильно. Вид у него совершенно потерянный.
- Прощай, пизданутый Винчестер, – тяжело выдыхает Ларри. – Ты отлично управляешься с техникой. Если тебя когда-либо занесёт в колледж, сожми тамошний стул жопой и не отпускай до выдачи диплома. Может быть, ты создашь робота для безногих ветеранов.
Дин смеётся, машет Ларри рукой и идёт прочь от мастерской. Сделав несколько шагов, он оборачивается, чтобы узнать, что Ларри смотрит ему вслед, прищурив глаза. Дин думает, что стоило бы, наверное, сказать ему что-то. Что-то, что напугало бы его, потому что, глядя на него, Дин ощущает движение проходящего времени. И что-то подсказывает ему, что Ларри, Ларри точно не переживёт этого движения. «Давай, скажи ему что-нибудь о правительственных испытаниях биологического оружия, – говорит кто-то незнакомый в его голове. – Солги, неужто это так сложно. Облегчи свою душу, проклятый засранец». Но Дин молчит, он, не знает, что сказать. Дин подозревает, что ему придётся ещё долго сожалеть об этом. Он неловко машет Ларри, и тот машет в ответ. Ветер бросает Дину в лицо мелкую пыль, развевает полы его незастёгнутой рубашки.
Он пешком добирается до пустыря, чтобы искать там своего младшего брата. Он спрашивает о Сэме в булочной, спрашивает о Сэме в закусочной «Бегущий пёс», спрашивает у незнакомого парня, разговаривающего по таксофону. Никто не видел пятнадцатилетнего парнишку. На пустыре только ветер, высохшая к середине лета трава. Даже дерева, которое Дин видел перед тем, как Бобби вывалил на него большую и незамечательную правду, нет. Впрочем какое ему дело до дерева.
Дин вспоминает, что не закрыл дом, бросив ключи на крыльце, он думает, что теперь любой, даже тот самый Билли МакГи, о котором больше всех знал Руфус, на поверку оказавшийся отличным стариком с отличным чувством юмора, может пробраться в дом, разрушить или испортить его.
Руфус глядел на Дина с опаской, как и остальные, но был вежлив.
Тогда Руфус заметил:
- Все книги говорят таким как мы стрелять таким как ты в голову. Это называется «честность», сынок.
Он ответил:
- Спасибо.
Это было правильно.
Странно, но он не беспокоится, вернее, беспокойство совсем не то слово и вовсе не описывает те ощущения, что он испытывает, просеивая песок и мелкие камни, думая, что, возможно, ползая по пустырю на коленях, он найдёт какие-либо признаки существования Сэма, существования его здесь, на пустыре. У него мелькает смешная мысль, что Сэма, возможно, вовсе не существовало. Что он плод его воображения, запретный и злой.
Когда одежда, всё лицо и волосы Дина оказываются покрыты пылью, он, наконец, поднимается на ноги и шагает прочь. Он сворачивает направо от закусочной, от парня, который, видимо, ничего не дождавшись и не решив, по-прежнему сидит в таксофонной будке.
Бобби встречает его, стоя на пороге Дома, и Бобби, скорее всего, знает обо всём. Дин поднимается к нему, застывает в нескольких шагах, думая предложить ему поступить так, как советуют книги. Дин глядит на Бобби, замечая, возможно, впервые, что годы не пощадили его. Он чувствует слабый запах курений, исходящий от него, может быть, запах розмарина, полыни. Запах виски, когда Бобби выдыхает, кладёт ему руку на плечо, заставляя подойти поближе.
- Я думаю, ты ненавидишь старого сукина сына за то, что он не сказал тебе правды раньше. Под сукиным сыном я имею себя, на тот случай, если ты порастерял все мозги за эту долгую ночь раздумий.
- Сэм пропал.
- Я знаю, – говорит Бобби, – но скажи я тебе вчера, что он вскоре исчезнет и может отсутствовать долго, это было бы слишком, ты так не считаешь?
- Где он? – спрашивает Дин, вцепившись в плечи Бобби. – Я должен буду найти его или что-то вроде? Забрать у демона.
- Нет, сынок. Нельзя забрать у демона то, что ему нужно, пока он сам тебе это не вернёт. Когда-нибудь.
- И что? – задыхается он. – Мне придётся ждать?
- Именно, – отвечает Бобби. – Тебе придётся ждать и учиться, пока это учение не полезет у тебя из ушей.
Он крепко берёт Дина за воротник запылённой рубашки и втаскивает в бар, который почти пуст, только Руфус раскладывает карты за центральным столом. Деревянная дверь за ними захлопывается сама.
Бобби отводит ему комнату внизу. Он рассказывает:
- У меня здесь есть бункер. Построил его во времена холодной войны, сделав неприступным и для демонов. Когда Сэм вернётся, а он вернётся, мы сможем его уберечь, сынок. Знаешь, как я его назвал?
- Кого?
- Бункер, лоботряс. Слушай меня, когда я с тобой говорю.
- Да, Бобби, бункер.
- Серая гавань, – заявляет он.
Дин улыбается, неожиданно даже для себя самого.
- Никогда бы не подумал, что ты…
Здесь дверь приоткрывается и на пороге показывается Руфус. Он держит в руке зажигалку, пламя колеблется от его дыхания.
- Я здесь раскладывал карты.
- Говорил я тебе, что общение с медиумами до добра не доводит.
- «Дурак», – замечает Руфус.
Он кладёт карту на низкий стол, и Дин видит на ней парня в колготках.
- Отоспись, – советует Бобби. – Спутать тебя с упырём сейчас очень легко.
- Я не смогу, – отвечает Дин.
- Это тебе только кажется, парень, – Бобби усмехается. – Перевари всё, что свалилось на тебя. И не дай этому переварить тебя.
Он оставляет Дина одного, неплотно прикрыв деревянную дверь. Комната маленькая, совсем не похожа на ту, в которой он вырос в родительском доме, где ему приходилось самостоятельно разделять и сужать пространство, чтобы было проще сосредоточиться на предметах, заполняющих его. Кровать, матрас и покрывала, деревянный стол с лежащей на нём картой, лампа над столом, лампа в железной сетке под потолком, один стул – больше ничего. Дин ложится, он держит глаза открытыми, сколько может, и внутри него вместе с гневом растёт чувство вины, которого он испытывать не должен.
Он решает поговорить об этом с Бобби, прямо сейчас, подняться на ноги, вернуться в бар, где Руфус, возможно, снова уговаривает Бобби пойти и пристрелить его во сне, он действительно собирается подняться, и сам не замечает, как его глаза закрываются, как он погружается в повторяющийся кошмар об огне, исходящем от Сэма.
Утром следующего дня Бобби заставляет его наворачивать круги от Дома до старой заправки и Сэмова холма, пока его не тошнит перед внушительным грузовиком Руфуса, отчего тот принимается орать, что только демонской блевотины ему и не хватает. Не получив воды, с дрожащими руками и дёргающейся бедренной мышцей Дин приступает к сборке оружия и его чистке.
Бобби спрашивает его:
- Что тебе нравится? Обрез, может быть, винтовка? Пистолеты? Револьвер, Ругер? Что-нибудь более современное?
- Ничего, – честно признаётся Дин. – Между ними нет никакой разницы. Это только железо, внутри него только пуля и оно только посылает её вдогонку чьим-то мозгам.
Услышав это, Бобби принимается немилосердно смеяться.
- Мой брат исчез, – говорит Дин. – Он у демона. Я ничего не могу сделать. Какое мне дело до пистолетов.
- Заткни свою сопливую пасть, сынок, – отвечает Бобби, всё ещё улыбаясь. – И погляди на красавцев, которых я тебе предлагаю.
Помедлив, он выбирает Ругер, явно старый, тяжёлый, с неизвестными ему словами, вырезанными на рукояти. Рукоять жжётся, когда он прикасается к ней. Это дерево, но оно жжет ладонь.
- Не очень умный выбор, если ты не хочешь заработать постоянный, не проходящий ожог.
- Что здесь написано? – спрашивает он, взяв Ругер за дуло и не прикасаясь к рукояти. Ладонь, где кожа соприкасалась с ней, чешется, саднит.
- Et misericordia tua subsequetur me, – читает Бобби. – Оружие, на рукояти которого вырезаны слова молитвы, обычно не слишком дружит с детьми демонов.
- И я не могу касаться его, так выходит?
- Если бы ты был одержим, возможно, последствия были бы только для демона внутри тебя, – отвечает Сингер. – Но в тебе только кровь, мизерная её часть. Так что мы можем предположить, что ты ему не нравишься.
- Я возьму его.
- Тогда приводи его в порядок самостоятельно.
Он возится с Ругером до середины дня, пока Бобби, внимательно его оглядев, под одобрительные смешки Руфуса, не решает, что он вычищен хорошо. Бобби учит Дина стрелять. Не то чтобы он никогда раньше не держал в руках оружия, но Джон имел определённые предубеждения на этот счёт, поэтому Дин только единожды расстреливал банки на заднем дворе «Дома у дороги» и помнил только, как врезался приклад в его плечо. Бобби терпелив и у него достаточно патронов. Дин расстреливает весь барабан быстрее, чем понимает это. Он застывает, продолжая нажимать на курок, боёк сухо щёлкает, Ругер не производит выстрела, пустой.
- О чём ты думаешь? – любопытствует Бобби вечером, когда бар полон людей, взгляды которых направлены ему в спину, он ощущает их, множественные, внимательные, далёкие от дружелюбных. Его рука кровоточит. Кожа сошла с участка ниже большого пальца, до запястья.
Тем не менее, он держит голову высоко, расхаживая среди охотников, и Руфус, снова занятый картами, заявляет, что это правильная гордыня.
- Когда? – спрашивает Дин, усевшись за бар с книгой на коленях.
На странице изображён маленький дьявол, заглядывающий под юбку женщине.
- Когда стреляешь, – Бобби протирает стаканы, смахивает мусор в мешок, прикреплённый у одной из моек. – Это важно, сынок.
- Ни о чём, – признаётся он. – Я стреляю и всё. Ты скажешь, что нужно представлять, как башка моего врага разлетается на кусочки?
- Ничего такого представлять не нужно, – обрывает его Бобби. – Более того, когда ты стреляешь, у тебя особенно нет времени для того, чтобы что-нибудь представлять. Всё верно – ни о чём не думай. Ты целишься рукой, ты целишься головой и сердцем. Стреляй и позволь пуле сделать всё остальное.
Дин кивает.
- Покажи мне свою руку, – напоминает Бобби.
Он разглядывает мягкую, начавшую подживать кожу.
- Так будет каждый раз. Ты уверен, что хочешь взять его?
- Он привыкнет, – улыбается Дин. – Он привыкнет и перестанет считать меня демоном.
Через пару недель он уже не отличает один день от другого и только в первую неделю августа, Дин, наконец, останавливается, чтобы оглянуться назад и сосчитать, сколько времени уже прошло. Он снова наведывается домой, чтобы увидеть сухой – ни единой зелёной травинки – сад. Куст-урод мертвее некуда. Газеты стопкой высятся перед воротами. Он прослушивает автоответчик, и там оказывается десять или больше сообщений от Бетти. На последнем она говорит:
- Я знаю, что ты имеешь обыкновение пропадать, не сказав ни слова. Я заходила к тебе – тебя нет дома, и Сэма тоже. Ларри сказал мне, что ты уволился. Я даже думала пойти в полицию, но вчера Сэл видела тебя и старика Сингера на заправке. Дин, позвони мне. Он стирает сообщения, забирает вещи из своей комнаты, наблюдая копящуюся пыль. Заглядывает в комнату Сэма, решает собрать и его одежду: пару футболок, джинсы, толстовку с изображённой на спине волчьей пастью.
Закрыв за собой дверь родительского дома, Дин думает, что, возможно, ему не придётся возвращаться сюда. Документы, страховое свидетельство, прочие важные бумаги он забрал уже давно; Бобби в ответ на это только потрепал его плечу и заявил, что высокий, рыжий парень, сидящий у двери, может научить его подделывать кредитки как никто иной.
Дин заходит к Бетти, надеясь, что её нет дома, и ему удастся передать ей сообщение через Салли или сказать Лоре, что он заходил
Он стучит в дверь левой рукой, пряча правую, снова кровоточащую, натягивая на неё рукав рубашки, сжимая его в кулаке.
Бетти открывает ему, держа Лиз на руках. Анна прижимается к её ноге, радостно глядя на него снизу вверх. Рот у неё перепачкан в джеме.
- О, господи, – выдыхает Бетти, покачнувшись вперёд вместе с Лиз, обнимая его. – Где ты был, ублюдок?
- Би, нам нужно серьёзно поговорить, – отвечает Дин.
Он подхватывает Анну на руки, переступая порог.
- Как твои дела? – спрашивает он у неё.
- ‘тлично, – сообщает Анна и смеётся.
Бетти просит мать приглядеть за детьми, Дин вежливо здоровается с Лорой, и та, неожиданно приветлива с ним, она замечает:
- Тебя давно не было видно.
- Я работал, знаете. Очень много дел.
Лора улыбается, уводя детей.
В кухне у Бетти Дин замечает пустые бутылки, стоящие в раковине.
- Это ты или твоя мать? – интересуется он.
- Моя мать, – выговаривает Бетти, – и я. Ничего такого, Дин. Это просто вино. Не лучшая неделя. Проблемы с пособием на Лиз и Анну, проблемы со всем. Ты пропал. Где ты был, чёрт бы тебя побрал?
- Би, я больше не приду.
Она застывает, вдохнув. Шумно выпускает воздух через приоткрытый рот.
- Я думала, ты любишь меня, – неуверенно замечает она.
- Да, – он кладёт на стол руку, обёрнутую тканью рубашки, – да, я тоже так думал. Би, возможно, так оно и было. Возможно, так и есть.
- Тогда в чём дело?
- Мне нужно будет уйти, – Дин лихорадочно ищет ложь, которая могла бы спасти его сейчас. – Так будет лучше.
- Ты уволился, – Бетти внимательно глядит на него.
Протягивает руку, собираясь, верно, прикоснуться к нему, но он отодвигает увечную правую, кладёт её на колени.
- Ты собираешься уехать, да? – смеётся она, и теперь это кажется ему лучшим решением. Пусть она ненавидит его как можно сильнее.
- Да.
- Возьми меня с собой, пожалуйста, Дин. Я могу бросить детей, оставить их с матерью, я знаю, я никому не нужна вместе с ними, пожалуйста, только возьми меня с собой.
- Я не могу, – отвечает он, мысленно желая оказаться сейчас на заднем дворе Дома и стрелять, пока кровь не станет капать с ладони. – Нам с Сэмом нужно уехать. Всё сложно, Би, я не стану тебя в это втягивать.
Сейчас он думает о том, сколько раз они трахались без презерватива, сколько раз она могла забеременеть. Он даже не знает, принимает ли она эти таблетки, которые пьют женщины, когда не хотят детей. Дин думает о той мизерной доле крови демона, которая может сейчас расти внутри Бетти.
- Значит, ты возьмёшь его, – улыбается она, – хотя вы никогда не ладили. Хотя ему было на тебя насрать, он творил чёрт пойми что, когда погибли ваши родители.
- Он мой брат.
- Ты сраный лжец, Дин Винчестер.
Он хотел бы сказать теперь, что ничего не обещал ей, что никогда не давал обещаний, но понимает, что она не поймёт. Дин поднимается со стула, тяжело идёт в коридор, несмело помахав Анне, которая тот час же машет ему в ответ. Он спускается с крыльца, когда Бетти оказывается за его спиной, заплаканная, с прыгающим подбородком. Она кричит:
- Ты сраный лжец, Дин Винчестер! Сраный лжец. Хоть раз скажи правду, хотя бы себе!
Он не оглядывается. Хотелось бы ему действительно уехать отсюда, хотелось бы узнать ответы на свои вопросы у мёртвой матери и отца, найти брата, который ускользнул от него.
Вечером Бобби ставит перед ним эмалевую миску, от которой парит. В ней плещется густой, тяжело и сладко пахнущий отвар.
- Это для твоей руки, – говорит он. – Не заставит её окончательно зажить, но новая кожа станет расти быстрее.
Он опускает правую руку в отвар, чувствуя покалывание в ладони.
Всё время, которое Дин проводит в Доме, он занят. У него нет ни единой пустой минуты, чтобы думать о том, как безнадёжно всё обернулось – он ищет пустую минуту, чтобы вдохнуть или выдохнуть. Утром он бегает, отжимается, качает пресс, выслушивая от Бобби, что более жалкого червяка, корчащегося на земле, тот отродясь не видал. Он занят оружием в обед, начиняет солью патроны, складывает их в коробки, которые Руфус или парень по имени Дэймон – молчаливый охранник, относят вниз.
- Он никогда не говорит? – спрашивает Дин однажды о Дэймоне. – Кот сожрал его язык?
- Его язык сожрал демон, – отвечает Руфус, похлопав его по плечу, – отрезал и сожрал.
Больше Дин не спрашивает ни о чём, разве что, о карте, лежащей на его столе.
- Что она значит, этот «Дурак»?
- Чрезмерно увлечённого человека, – уклончиво отвечает Руфус.
В выходные Бобби устраивает бойцовский клуб.
Бар полон охотников, снявших рубашки, тяжело дышащих, кисло воняющих потом. Жара удушающая, Бобби будто бы нарочно выключил кондиционер, и капли пота с верхней губы Дина падают на его увечную ладонь. Он заматывает её эластичным бинтом. Руфус, не участвующий в боях, усмехаясь, показывает ему на левую и бросает второй моток бинта, объясняя, как закрепить его на запястье.
- Боишься? – улыбается Дин.
- Я слишком стар для этого дерьма, умная твоя демоническая задница, – ворчит Руфус.
Дин пробирается через море взмокших людских тел, образовавших круг. Бобби, как арбитр, складывает руки, выкрикивая, что никакого оружия не допускается – только кулаки. Дин не собирается драться, но кто-то подталкивает его плечом, кто-то тычет в его спину ладонью, и он оказывается в середине. Оглядываясь, бешено вертит головой, выискивая противника. Кровь с ладони пропитывает бинт на увечной руке.
Напротив него оказывается парень постарше, бледный, темноволосый. На левой у него вытатуирован текст на латыни.
Он улыбается Дину, показывая щербатый клык.
- Поглядим, так ли он хорош, – говорит парень.
Бобби вновь напоминает, что тот, кто использует в бою посторонний предмет, больше никогда не переступит порог Дома.
- До крови, – замечает Бобби. – И ничего больше. Нет никакой разницы между всеми вами, – напоминает он.
Дин принимается кружить, уходя от ударов. Он мягко переступает босыми ногами по полу, не делает выпадов, только уклоняется.
- Без демонских штучек, шлюхин сын, – предупреждает его парень.
- Заткнись, – отвечает Дин. – Заткни свой рот.
- Как думаешь, найдёшь братишку? – кажется, он слышит это слева.
Возможно, справа. Возможно, он слышит это отовсюду.
Он знает, что охотники терпят его из-за Бобби, знает, что не будь его, всё могло быть намного проще и короче. О, он замечает направленные на него взгляды, его спина чувствительна к шёпоту или словам, упруго ударяющимся о его затылок.
- Уважение, ребята, – напоминает Бобби. – Вы будете проявлять друг к другу уважение, а тот, кто не будет, пойдёт отсюда на все четыре стороны.
Тогда Дин проигрывает. Темноволосый оппонент здорово расправляется с ним, не дав вывернуться, прижимает к полу, сжав коленями его рёбра, лупит по лицу, пока кровь из разбитой брови не принимается литься ему в глаза, мешая видеть. Тогда, кажется, кто-то останавливает происходящее, Дин поднимается на ноги, моргая. Он ничего не видит и не падает только потому, что кто-то подхватывает его под руки.
Вечером его лицо распухает, становясь бесконечным поводом для шуток Руфуса.
- Эй, Дин-тыквенная голова, – говорит он. – Ты ещё отыграешься, как думаешь? Или мы отправим тебя в демонский запас.
Он смеётся, снова получая от Бобби эмалированную миску с отваром.
Так продолжается долго. Он занят книгами, латынью, которая даётся ему с трудом, и Бобби поправляет его, сдабривая науку шлепками по затылку, замечая, что он ни хрена не старается, а когда-нибудь пара вовремя заученных слов спасёт его жалкую душу. И однажды Дин спрашивает его, рассказав на память несколько экзорцизмов, перечислив все способы удержания демона и проявив некоторую изобретательность относительно железа, закалённого в солёной святой воде, однажды Дин спрашивает следующее:
- Бобби, моя кровь говорит о том, что я попаду в ад? Всё это: демоны, контракты, бартер на перекрёстках – говорит ли всё это о том, что ад действительно существует и ждёт меня и моего брата?
- Да, это так, – просто отвечает Бобби, и Дин больше не задаёт вопросов.
Он думает о Сэме постоянно, эти мысли не покидают его головы. Каждый раз, засыпая, он кладёт руку ладонью вверх, чтобы растущая кожа могла немного остыть. Он думает о Сэме и о вине, которую ощущает.
Начищенный Ругер с барабаном, набитым патронами, лежит под матрасом.
Случается так (он не запоминает число), что Сэм приходит к нему во сне. Он выглядит так, будто только что переступил порог, вернувшись с пустыря. Видимо, на улице идёт дождь, его джинсы в яркой грязи. Сэм такой же, как тогда, когда он уселся перед дверью, и Дину пришлось взять его на руки, узнав, какой он на ощупь, каков его вес. Сэм садится на край его постели, стягивает сначала кеды, затем носки. Падает спиной назад, снимает джинсы вместе с бельём и, оставшись в одной футболке, ложится поверх одеяла, сбоку от Дина.
Тот неподвижен.
- Я вернулся, – замечает Сэм, прижимаясь к его боку. – Что ты мне скажешь?
- Не знаю, – отвечает Дин.
- Скажи мне что-нибудь, иначе мне придётся уйти, – Сэм кладёт голову ему а живот, она тяжёлая. Волосы на затылке у него влажные.
- Я такой же, как ты, – говорит Дин, садясь, заставляя Сэма сесть.
Он держит его голову обеими руками, правая принимается кровоточить, пачкая щёку Сэма; и тот отнимает её от щеки, облизывает, сильно надавливая языком.
Дин просыпается, скатывается с кровати. Пьёт воду, стоящую в жестяной фляге. Это обыкновенная вода, не святая. Карта, лежащая на столе, успела покрыться пылью.
Он глядит на парня в колготках, несущего тряпичный узел за спиной. Возможно, только Дин видит выражение муки на его улыбающемся лице.
Вина ворочается под растущей кожей его ладони.

Изображение

Рабочий блокнот Эдди Морелло.

(Последние страницы блокнота – в беспорядке. Некоторые листы вырваны, целые абзацы методично заштрихованы ручкой. На корке торопливой рукой выведены даты, годы жизни, в нижнем углу выцарапано исчезающей пастой: дни гнева проходящи).

Множество раз я начинал эту часть повествования, множество раз вырывал страницу, которая была годна только на то, чтобы ею жопу подтереть. Нельзя подобрать слов для собственного страха и отчаяния, нельзя описать момент, когда мысли человека распространены не шире простой фразы: «Господи, заберите меня отсюда, кто-нибудь», но я уповаю на числа, на детали. Числа и детали заставят меня быть внимательным, не дадут мне закрыть голову, вернуться в постель, не дадут мне вопить от страха.
Эта страница не должна быть вырвана снова.
Двадцать шестого августа рейсовая «Серая гончая» доставляет меня на плоский автовокзал города Хэйлоу, штат Юта. Моя поездка была отвратительна, я спал, скрючившись на сидении, свесив голову в проход, и полная женщина, которая, верно, чувствовала себя нехорошо и ходила туда-сюда по салону, постоянно задевала меня рыхлым животом или задницей. Я просыпался, подавляя в себе желание громко сказать всё, что я думаю об избыточном весе и жаренных куриных крыльях, потребляемых моей нацией слишком усердно. Редактор журнала, на который я работал в 98-м, сказал мне: «Напиши о городе, Эдди. Если захочешь, можешь вытащить оттуда какую-нибудь смутную историю, если не захочешь – не тащи. Мне нужна обыкновенная статья, середнячок. Никаких абортов в туалете школы, ничего подобного». Я пылал праведным гневом, разумеется. Середнячок. Горло моё выплёвывало это слово так, как будто я был прокурором в суде. Середнячок.
Я никогда не любил юг, каньоны, пустыню. Людей в шляпах. Подобные суждения вызывали в моём отце сомнения на тот счёт, действительно ли я его сын. Теперь он не может сомневаться, ему остаётся только упокоиться в мире.
В десять часов утра я оказываюсь на автовокзале. Постояв немного, размяв ноги и забросив на плечо сумку, я прогуливаюсь по главной улице, захожу в кафе, в течение двадцати минут очаровываю заплаканную официантку, которая ни черта не умеет варить кофе, но у неё очень милое личико. Она признаётся мне, что работает первую неделю и то, только потому, что пособия на двух её малолетних дочерей запаздывают. Она говорит мне, что её мать алкоголичка, а парень, которого она никогда не понимала, бросил её, чтобы свалить из города с младшим братцем. Голос её звучит обвиняюще. На бейдже официантки значится: «Бетти».
- Бетти, – сладким голосом замечаю я и изо всех сил пялюсь на её сиськи, так что она даже вытирает слёзы, покраснев, возмущённо поправляет воротник, – вы можете мне рассказать что-нибудь о вашем славном городе? Я журналист из Нью-Йорка.
- Надо же, – удивляется Бетти, – здорово, что вы приехали. Хотя, если честно, у нас особенно не о чем рассказывать.
- Тогда расскажите мне о вашем парне, – заявляю я, раздумывая над тем, а не скормить ли мне редактору сложную историю любви с лёгким флёром бедности, неприкаянности и борьбы с социальными службами. Я думаю о польском фотоаппарате, который лежит на дне моей сумки.
(Слава богу, он сгорел вместе с плёнкой). Может быть, стоит снять её, с распухшим лицом, неровно подведённым левым глазом.
- Его зовут Дин Винчестер, – заявляет Бетти. – Мы знакомы со школы, учились в одном классе, здесь, знаете, так очень часто бывает.
Я пью поганый кофе и внимательно слушаю рассказ о Дине Винчестере, который всю свою школьную жизнь был странным и молчаливым парнем, но действительно хорошим. Он не бросил Бетти, когда она осталась с ребёнком, не бросил, когда она родила второго не от него, он продолжал ходить к ней трахаться. Возможно, он действительно был святым. Я думаю, что этот рассказ ничего не стоит. Обыкновенные люди из города с населением чуть больше полутора тысяч человек. Это так мало, что на карте, верно, Хэйлоу похож на блоху. Если он вообще есть на карте.
Я сам не замечаю, как перестаю прислушиваться к Бетти, что, как я пойму позже, было большой моей ошибкой, потому как Бетти могла оказаться для меня бесконечным источником информации. Я только запоминаю, что у неё есть ещё и сестра, пока она теребит меня за локоть, собираясь узнать, действительно ли я напишу про неё статью в журнал.
Колокольчик над дверью в это время издаёт трепещущий звук, и я вижу худого – сплошные кости, широкие скулы покрыты царапинами, на штанах дыры, колени ободраны – парнишку, почёсывающего затылок под сильно отросшими, дурно подстриженными волосами неопределённого цвета. Вся его одежда в пыли, пыль покрывает лицо. Он тащит за лямку грязный рюкзак, оставляющий за собой такой же след из пыли. Бросив его перед баром, наклонившись, долго роется в нём. Наконец, вытаскивает смятые двадцатки, разглядывает их и бросает на стойку сразу, наверное, долларов сто, требуя кофе и овсяное печенье.
Бетти глядит на него, открыв рот.
- Сэм, – говорит она, – что с тобой случилось? Я так давно тебя не видела.
Парнишка принимается оглядываться, он явно не имеет понятия, к кому она обращается.
- Вы дадите мне кофе? – спрашивает он. – Недостаточно денег?
- Достаточно, – отвечает Бетти. – Ты не узнаёшь меня, Сэм? Что с тобой стряслось?
- Кто это, Сэм? – спрашивает парень.
- Ты – Сэм, Сэм Винчестер, – повторяет Бетти, автоматически укладывая на стойку пакет с печеньем, она ставит рядом коричневый стакан с кофе, такой горячий, что от него идёт пар.
- Не знаю, – отвечает парнишка. – Спасибо. Мне пора.
Я думаю, что он сумасшедший. Больной. Или юный наркоман. Верно, может знать уйму всего интересного.
- Слушай, – говорю я, пытаясь привлечь его внимание, – я журналист из Нью-Йорка. Не хочешь поболтать со мной? Расскажешь мне о городе немного. Если хочешь, я заплачу.
- О городе? – переспрашивает он, ровно, как болван. – Но я ничего не знаю о городе.
И смеётся, захлёбываясь слюной. Покачиваясь на нетвёрдых ногах, он опирается о стул рукой, на которой я замечаю кровавые пятна, хотя кожа цела.
- Я вообще ничего не знаю, – сообщает он. – Какое сегодня число?
- Двадцать шестое августа, – отвечаю я, решив, что парень наверняка как следует обдолбан.
- Двадцать шестое, это отличное число для дьявола, – говорит он, взяв кофе, печенье, прижав их груди и, пиная перед собой рюкзак, направляется к двери.
Старуха, сидящая у выхода, копающаяся в своём кремовом пирожном с того времени, как я вошёл, крестится, крестит парнишку. Когда он проходит мимо неё, верно, что-то меняется в его лице, он, может быть, корчит ей рожу или показывает язык, потому как я не представляю, что ещё можно сделать с лицом. Старуха, плюясь пирожным, визжит, вжимаясь в спинку кресла.
- Проклятый! Дьяволов сын! – орёт она вслед парнишке, за которым уже захлопнулась дверь.
Это кажется мне интересным, это кажется мне занимательным.
- Кто это? – спрашиваю я у Бетти, посмеиваясь.
- Сэм Винчестер, – отвечает она. – Брат моего бывшего парня.
- А что с ним не так?
- Не знаю. Стоит позвонить в полицию. Не видела его почти месяц, а теперь он появляется, похожий на скелет. Мне кажется, я видела следы побоев.
- Подожди-подожди, – я успокаиваю её, мне ведь не нужны разбирательства с полицией, которая заберёт мальца, до того, как я успею с ним переговорить. – Он, наверное, свалился откуда-нибудь. Это же мальчишки, они вечно откуда-нибудь падают. Лучше расскажи мне, почему милая леди за тем столиком так разоралась.
Милая леди косится на меня, перекрестив.
- Сэм Винчестер – сын дьявола, – заявляет она.
- Спасибо, мэм, – отвечаю я, не оборачиваясь.
- Он странный парнишка, – рассказывает Бетти. – Не ладил с другими детьми с раннего детства. Если подумать, они оба странные. Их родители переехали сюда из Канзаса.
- Да уж, – замечаю я, бросив кофе, который невыносим. – Канзас просто кладовая странных американских семей. Мисс Гейл, её собака и передвижное жилище должны напоминать нам об этом.
- Они не ходят в церковь, – сообщает Салли. – Не ходили, – поправляется, – поверьте, мистер, для здешних мест это действительно странно. Как вас зовут?
- Эдвард Морелло. Эдди.
- Эдди, – улыбается она. – Их родители погибли в этом году, в конце апреля, аккурат перед тем, как Сэму исполнилось пятнадцать.
Я слушаю её ещё, наверное, полчаса или больше, понимая, что мне ничего не выжать из рассказа о том, как одна-единственная семья, где отец был ветераном Вьетнама, а мать – домохозяйкой, не посещает церковь. Мне кажется любопытным, что каждый знает о соседе так много, но это всего лишь особенность маленьких городов, где на одном конце сказать нельзя «жопа», чтобы на другом кто-нибудь не пёрнул.
- Спасибо, Салли, я отлично провёл время. Прогуляюсь, может быть, вернусь ближе к вечеру. Ты ведь подскажешь мне, где здесь можно будет остановиться.
- Так вы напишете обо мне? – спрашивает она с сомнением.
- Правда, – я сияю улыбкой, и, кажется, она мне верит.
Когда я выхожу из кафе, на часах полдень. До пожара остаётся примерно семь часов, может быть, чуть больше, если я путаю время.
Я трачу эти часы на поход к школе, закрытой в летнее время, и бездумное её фотографирование. Я встречаю дом, где сад, в отличие от аккуратных садиков соседей, цветущих и зелёных, мёртвый. Трава настолько сухая, что, тронь – рассыплется. У ворот стопка газет, запылённых и грязных. Дом кажется мне отличным кадром. Я снимаю его. Делаю ещё несколько безнадёжных снимков, может быть, чуть больше десятка. Асфальтированная дорога, уводящая вниз, собаки, спящие на тротуаре, покорёженный дорожный знак, витрина магазина. Женщина, поглаживающая нательный крест, церковь, чьи витражи сияют. Голубь, зависший на фоне нестерпимо синего неба. Мне жарко, пот течёт за шиворот. Я знаю, что все эти фотографии редактор сможет, разве что, засунуть мне в жопу, у меня нет материала. Единственное, что кажется мне необычным в христианской глуши, так это то, что ни единый колокол не звонит, тишина стоит, как перед нашествием саранчи. Именно тогда я вспомнил о парнишке Винчестере и решил, что если я встречу его ещё раз, это будет подарком судьбы.
Я был наивным сукиным сыном, который ни черта не знал о судьбе.
Время движется, мои ноги постепенно устают, и я обедаю в ресторане, снова пристаю к официантке, на сей раз другой. Замечаю стайку подростков на главной улице, где не спеша разъезжают машины. Замечаю девчонку в нарочито дырявой майке, джинсовой юбке и лосинах. Она виснет на парнишке в спортивной куртке, который держит в руке скейт, явно красуясь. Я снимаю подростков, снимаю улицу. Мне нечего делать. Совершенно.
Шесть часов вечера. Воздух, кажется, потрескивает от ожидания. Возможно, я чую это, возможно, по этой причине остаюсь на главной улице. Я прокляну своё чутьё позже.
Последние минуты часа натужно истекают, пока я курю, пока болтаю с потрёпанного вида стариком, рассказывающим мне о датах основания города. Я лениво записываю их в блокнот, минуты истаивают. Та встреча с парнишкой Винчестером, который показался мне интересным, который показался мне странным, оказывается ближе во времени, нежели я мог предположить.
Парнишка Винчестер тащится вдоль тротуара и припаркованных машин. Рюкзак он где-то потерял, сжимает в руке мятый стакан из-под кофе. Он останавливается перед группой подростков, будто бы выискивая кого-то среди них, во всяком случае, я помню, что он наклоняет голову, присматриваясь. От группы отделяются трое парней, которые подходят к нему вразвалку, становится ясно, что они вовсе не его друзья. Они, судя по всему, разговаривают, высокий парень, на котором висла девчонка, выбивает у Сэма Винчестера стакан из рук.
Я запоминаю этот момент детально, хотя и нахожусь достаточно далеко, что, возможно, спасает мне жизнь, как я думал поначалу, пока не понимаю, что жизнь мне спас только тот факт, что Сэм Винчестер не знает меня. Возможно, только по этой причине огонь пощадил мою жалкую задницу, никакой другой причины не было…(вымарано).
(Дописано чужой рукой между строк: «Ты так и не узнал её?»).
Я вижу стакан, который падает на тротуар, вижу ногу парнишки в спортивной куртке, которая опускается на стакан, вижу, как он толкает Сэма Винчестера, мягко садящегося на землю, словно падение происходит с его согласия, словно он неожиданно решил присесть на тротуар и только. Никто не толкал его, он сам так решил.
Сэм Винчестер наклоняет голову, я не могу разобрать выражения его лица.
Огонь вырастает из воздуха. Нет ни вспышек, ни движения взрыва, никаких колебаний, ничего, огонь вырастает из воздуха, и тела подростков, окружавших Сэма Винчестера, горят. Мне кажется, сначала никто не понимает, что происходит, старик, стоявший за мной, принимается хрипло орать, он бежит к горящим детям, собираясь помочь, и, стоя на тротуаре, чувствуя, что я близок к тому чтобы блевануть или обоссаться, я вижу кристальную стену огня, похожую на некий яркий, трепещущий в воздухе покров. Эта стена движется на меня, и там где, она проходит, остаётся только огонь. Ноги мои прирастают к земле, я слышу, как лопаются витрины, вижу, как трещины покрывают асфальт. Люди, которые были на улице, бросаются от стены врассыпную, но она неумолимо и быстро прекращает их бег, она движется ко мне. Я бросаю сумку, фотоаппарат и стою, ожидая её приближения. Я думаю, как будет гореть кожа на моём лице, как весело затрещат волосы, мгновенно сгорая.
Стена проходит сквозь меня, и мне кажется, что я был поднят чьей-то тяжёлой рукой, найден лёгким и снова брошен на землю. Я раздавлен, мои колени и локти разбиты, кровь течёт из рассечённой брови, раскалённый асфальт обжигает руки там, где я соприкасаюсь с ним, и мне нечем дышать от дыма. Воздух такой горячий, что, кажется, совершенно непригоден для дыхания.
Когда я поднимаюсь, думая, что следует бежать, иначе мои глаза вытекут от жара, то вижу, что Сэм Винчестер сидит посреди пожара, и тот не приносит ему видимых повреждений. Пламя струится по его ладоням, брошенным безвольно, он спокойно наблюдает за огнём, пожирающим здания.
Я вижу, что девчонка, которую я приметил в самом начале, осталась жива, что она бежит, разбросав руки, раскрыв рот, но сейчас мне нет до неё дела. Я поднимаюсь, чувствуя, как огонь подбирается к моим ногам, ныряю в проулок, моля бога, чтобы он не закончился тупиком. В моей голове мелькает мысль о том, что я, верно, уснул на жаре, думая, что городок неизбывно скучен и всё это только кошмар, порождённый высокой температурой воздуха, моей скукой, я думаю об этом и смеюсь на бегу, захлёбываясь слюной.
Я не знаю города, не знаю, куда бежать.
Дома горят, рёв пламени оглушает. Горит даже земля. Я вижу собак, скулящих, бегущих через огонь, который, скорее всего, пугает их, но не причиняет вреда. Собаки мечутся перед зданием с полыхающими флагами на нём, наконец, развернувшись, дружно бросаются вниз по дороге, и я бегу за ними, я думаю, что животные выведут меня.
Рёв огня, боль в обожжённых руках и ногах – всё это делает меня очень и очень быстрым. Я не знаю, сколько мой бег занял в действительном времени, какова была моя скорость, но уверен – это были считанные минуты, минуты огня, дыма, минуты, когда мои уши звенели от криков.
Собаки останавливаются, воют, вертясь на месте, пытаясь остудить обожжённую по краям шерсть и лапы, я падаю на холодный асфальт, ничего не замечая вокруг себя, и под животом у меня оказывается раскалённая черта, где огонь ещё жив, движется
Кто-то, схватив за шиворот, оттаскивает меня прочь. Я слышу плач, слышу вопли о господе. Открыв глаза, я замечаю старика, отвешивающего мне пощёчины, девчонку, что я видел на площади, старуху в клетчатом пончо, упавшую на колени и бьющуюся лбом об асфальт и парня, усевшегося поодаль от меня.
- Господи, господи, блять, – ору я в лицо старику, – что произошло? Что произошло.
- Вставай, сопляк, – заявляет старик, и я замечаю, что лицо у него мокрое от слёз, под носом черно от сажи. – Вставай и благодари кого-нибудь за то, что ты жив. Кто ты вообще, мать твою, такой?
- Я журналист, – говорю я, – приехал утром. Там парень. Он сделал всё это. Девка, девка в кофейне сказала мне, что его зовут Сэм Винчестер. К нему подошли дети. Они выбили у него из рук стакан, и всё загорелось. Они всего лишь выбили у него из рук стакан, и он спалил здесь всё к херовой матери. Там дома, – захлёбываясь, продолжаю я, – дома горят, в них люди. Я видел горящую женщину, которая бежала по улице с горящей коляской…
- Заткнись, заткнись, – отвечает мне старик. – Как тебя зовут? Заткнись, – добавляет он невпопад.
- Эдди, – говорю я.
Весь подбородок у меня в слюне и слизи, текущей из носа без остановки.
- Заткнись, Эдди, – говорит старик. – Я надеюсь, он доберётся. И сделает что-нибудь.
Больше он ничего не произносит, до тех самых пор, как из рябой стены, сдерживающей огонь, не вырывается чёрная, плоская машина, заставляющая нас убраться с дороги, откатиться к обочине с сухой травой. И я дёргаю за руку девчонку, по лицу которой текут слёзы, размывая сажу, я дёргаю её за рукав, чтобы оттащить в сторону, но он расползается, и мне приходится вцепиться ей в волосы, чтобы она принялась двигаться, иначе нас обоих размажет по земле.
Машина проносится мимо, шины оставляют на земле чёрный след, когда она тормозит футах в двадцати от нас. Старик поднимается с колен, тащится к ней, прихрамывая. Он держит руку у бедра, хотя в ней нет оружия. Я, кое-как встав на ноги, бреду за ним.
Из машины выходит парень, чьё лицо тоже замарано сажей, обожжено. Он обеими руками сжимает, наверное, магнум, старый, и я думаю, что металл накалён так сильно, что к нему невозможно прикоснуться. По ладони парня стекает кровь, капая на землю.
- Бобби, – говорит он старику, – я уеду, никто его не тронет.
- Дин, сынок, – отвечает старик, которого, как я теперь знаю, зовут Бобби, – больше некому. Все мертвы. Весь город.
- Я видел его. Я видел его, и он сказал мне, что я выиграл, но только сейчас. Что он вернётся за нами, за Сэмом. Я стрелял в него, а он только смеялся, он исчез, ничто не причиняло ему вреда. Бобби, дай нам уехать, уйти. Я обещаю, что всё сделаю верно.
- Я ничем тебе не помешаю, – отвечает Бобби, выставляя трясущиеся руки. – У меня нет оружия. Уезжай.
- Постойте! – ору я, подбираясь к машине, прихрамывая.
Я вижу на лице парня сходство с Сэмом Винчестером, который сжёг город.
- Это он, твой брат это сделал. Ты никуда не поедешь.
- Назад, – отвечает мне Дин Винчестер, о котором я уже слышал.
Я отступаю. У него пистолет, действительно, что я могу сделать, о чём я думал, я пячусь, отступаю, падаю на спину, глядя в дуло этого магнума или кольта или что это там.
Сукин сын, чей братец спалил только что город с населением в полторы тысячи чёртовых человек, всё ещё держит пистолет перед собой не дрожащей, ровной, будто бы окаменевшей рукой. Он садится в машину, закрывает дверь.
Парень уезжает, старика, Бобби, обдаёт пылью, и он тяжело садится на асфальт, на задницу.
Поднявшись, не имея ни единой мысли в своей голове, я медленно бреду к черте, за которой бушует огонь, и собираюсь переступить её, хотя явно знаю, что никого живого, кроме нас, оставленных по какой-то причине и собак, исчезнувших в равнине, не осталось. Я едва пересекаю черту, плечом оказываясь на той стороне, где город раскинулся как новый ад, и огонь льётся сверху, мне на плечо, я теряю сознание.
Я уверен, что мёртв.

(Запись вымарана)

12-е сентября 1998-го.

(Запись вымарана)

Эти люди не дают мне выйти на улицу. Почему-то я пристёгнут наручниками к койке. Наверное, на всякий случай. Они, возможно, думают, что я устроил пожар. Старуха в кафе была права. Я надеюсь, что она сгорела быстро. Отправилась домой, решив покормить кошку. У таких старух обязана быть кошка. Или целая дюжина кошек. Я надеюсь, все люди, умершие в тот день, задохнулись до того, как их кожа принялась лопаться. Быстрее, чем почувствовали, что от них пахнет готовящейся свининой. Говорят, органы человека почти идентичны органам свиньи.
Я вижу в этом иронию.
Я вижу иронию в том, что не могу подняться, чтобы поссать. Моя левая рука и плечо, кажется, отнялись, они покрыты странной сеткой, похожей на ту, на которую сверху кладут дёрн. Я не могу ими пошевелить. Бок рядом с рукой такой мягкий, что я думаю, рёбра в нём расплавились.
Я думаю о том, как левая половина моего тела, вся, от макушки до пятки левой ноги, проседает, горящей массой стекая на пол.
Если я выйду отсюда и не сойду с ума сразу, я сойду с ума позже.

Октябрь 1998-го.

Наручники сняли, сумел добраться до толчка.
Не могу спать, а медсестра не приносит снотворных жёлтых ублюдков. Говорит, что от такого их количества моя печень превратится в лоскуты. Я спрашиваю у неё, видела ли она когда-нибудь, чтобы ребёнок спалил город. Я спрашиваю, верит ли она в дьявола.
Полицейские всё ещё дежурят за моей дверью.

Кажется, 13-е октября 1998-го.

Я спрашиваю федерального агента, который донимает меня с утра до ночи, не знает ли она о старике по имени Бобби, который должен был тоже выжить. Хочу узнать, что стало с девчонкой, с парнишкой со стеклянными глазами, старухой, которая билась лбом о землю.
Никто ничего не говорит мне, мягко намекая, что я ещё недееспособен. Могу только махать правой рукой и вопить.
Я говорю агенту: «Я дееспособен, проклятая сука».
Она даже не обижается, верно, привыкла.

(Пропущено несколько строк)

Я покидаю госпиталь в первых числах декабря.
Когда я выхожу за дверь, светит солнце. Такое яркое солнце в этой сраной Юте, мне кажется, что вся улица в огне, и я падаю, слыша стук каблучков медсестры.

_________________
loose lips sink ships


27 дек 2010, 16:22
Профиль
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 04 сен 2010, 11:25
Сообщения: 26
Сообщение Re: "И сказал Господь: ты не молись о народе сём во благо ему",
Изображение

1998, Хэйлоу, Юта.

Сэм спускается с холма.
Все мысли в его голове перепутались, кровь бешено кружится по венам, пляшет. Мягкий голос человека, который в его сознании и памяти носит тысячи разных ли, может быть одновременно множественен и един, может быть камнем, рекой, птицей – гнездится у него где-то в рёбрах, и каждое его слово прокатывается по позвоночнику Сэма, вызывая тремор в руках и ногах.
Он ничего не помнит. Кто он, где он, как называется это место.
- Что скажешь, сынок, – спрашивает его голос.
- Ничего, – отвечает Сэм. – Мне тяжело идти, я очень устал.
- Сейчас ты отдохнёшь, – обещает голос, Сэм вспоминает, что голос зовут Джефф.
- Я спущусь с холма и отдохну?
- Да, ты отдохнёшь. Можешь немного поспать.
- В этом месте нет ничего и никого, что было бы мне знакомо?
Джефф замолкает на некоторое время.
- Возможно, есть, – уклончиво отвечает он, – а возможно, нет. Ты помнишь что-нибудь о том, о чём мы говорили с тобой в тысяче мест, сынок?
- Что значит это слово? – спрашивает Сэм, поправляя рюкзак на плече, запинается, чуть не упав?
- Какое слово?
- Которым ты меня называешь. Ты говоришь: сын, сынок. Что это значит?
- Это значит, что я твой отец. В некотором роде.
- Кто такой отец?
- Кто-то, кто привёл тебя в мир и научил ходить.
- Но я мог ходить сам и не помню, что меня привёл именно ты.
Голос посмеивается, и смех его тяжёл для Сэма.
- Это всё разница формулировок.
- Я не понимаю, – признаётся он. – Ты не говоришь мне, как меня зовут.
- Тебя никак не зовут. У тебя нет имени, ты только мой сын. Больше ничего.
- У каждого существа живого есть имя, – спорит Сэм.
- Не обязательно.
- Я знаю, что так.
Голос-Джефф злится. Сэм понимает это, потому что его рёбрам становится тяжело.
- Я всё же перестарался, – бормочет он. – Его сознание легко сдвинуть, но невозможно собрать обратно.
- Мне снился сон, – замечает Сэм, – если тебе интересно.
- Конечно, мне интересно.
- Когда я был очень быстрым, – объясняет он, – когда постоянно оказывался в двух местах, и не мог определить, что это за места. Со мной постоянно оказывался другой человек, почти одного со мной роста иногда, иногда ниже меня, иногда выше. Однажды он качал меня на руках, а я не мог рассмотреть его лица, потому как мои глаза не были способны на это. Звуки сливались с образами. Ты не знаешь, кто это мог быть?
- Нет, – недовольно отзывается голос-Джефф. – Ты вспоминаешь не то.
- А что я должен вспоминать? – зло осведомляется Сэм.
- Сын мой, – начинает Джефф, – раньше, когда твоё сознание было не таким сумбурным…признаюсь, частично это моя вина, и мне жаль. Раньше мы говорили с тобой, ты слушал меня, и был уважительным. Тогда ты был слабым и уважительным, признаюсь, мне нравилось это больше.
- А теперь?
- А теперь ты наглый маленький ублюдок.
Сэм хохочет. Дорога ложится ему под ноги, мимо проплывает красная кабина с дверью, за ней дом. На доме надпись.
- Горящий пёс, – читает он.
- Бегущий – поправляет Джефф из его рёбер.
- Мне нравится так, – отвечает Сэм. – Ты всё пытаешься объяснить мне, кто я. Но у тебя не слишком получается.
- Ты сейчас как новорожденный, – объясняет Джефф. – Даром, что твои ноги и руки достаточно длинны. Я отправил тебя путешествовать, смутил твою душу, заставив её реагировать на все твои жизни одновременно. Заставил её знать все времена, которые были у тебя за множество столетий до того, как ты родился американским парнишкой.
- Зачем ты это сделал?
- Чтобы ты лучше меня понимал.
- Твоя душа тоже знает все твои времена?
- У меня нет души, – заявляет Джефф. – В некотором роде, – добавляет он, замечая, видимо, удивление Сэма.
- Перестань, – говорит Сэм. – Ты надоедаешь. Я иду домой?
- Да, – печально признаётся Джефф. – Ты идёшь домой. Там все очень любят тебя.
- Не знаю, – отвечает он. – Заткнись.
Он не думает, что у него получится, но Джефф замолкает. Теперь ничто не мешает Сэму разглядывать дорогу, дома, показывающиеся по обе её стороны. Он замечает, что люди косятся на него, верно, потому что его одежда покрыта пылью, разорвана. Его руки в крови, поцарапаны. Он хочет есть, хочет знать, как его зовут.
Некоторое время он сидит на той части асфальтированной дороги, где нет машин и ходят люди. Думает, чем бы ему заняться дальше, пока не чувствует резкий запах, и не вспоминает о кофе. Не вспоминает о месте, где нужно отдать деньги, чтобы тебе дали что-либо. Он открывает дверь, откуда исходит запах, видит старуху, парня и девушку. Он просит кофе и печенье, о печенье он помнит тоже, оно должно быть сладким. Девушка глядит на него странно, её рот приоткрыт, и она называет ему набор непонятных, не воспринимаемых его сознанием звуков. Он не знает, что они значат.
Оставляет деньги и уходит.
Парень обращается к нему, но Сэм не желает с ним говорить. Старуха кричит на него, старуха рисует в воздухе крест сложенными пальцами, и Сэм вспоминает, что однажды был в месте, где все люди рисовали в воздухе такого рода кресты, там его связали и бросили в реку, там он умер.
Он улыбается старухе, а та принимается визжать ещё громче.
Он возвращается на улицу и бродит весь день от стены к стене, ощупывая их. Он ложится на асфальт животом, пробует его на вкус и люди, проходящие мимо, шарахаются от него. Кто-то собирается подойти к нему, спрашивает его о чём-то, но он, подхватив рюкзак, убегает. Он умеет бегать очень быстро, несмотря на то, что чувствует слабость в руках и ногах. Стакан с кофе в его рюкзаке, печенье он съел.
Сэм возвращается на широкую улицу, когда солнце клонится к закату.
Он держит стакан кофе в руке, потому что ему нравится, какой он на ощупь. Шершавый. Это о чём-то напоминает ему.
Он идёт вдоль часть дороги, по которой медленно проезжают машины. Он не подходит к ним близко, не хочет, чтобы они причинили ему вред.
Он видит людей впереди, смеющихся и болтающих.
Трое замечают его, трое отделяются от остальных, чтобы подойти. Сэм разглядывает их внимательно, но не проявляет враждебности, он их не помнит.
Один из троих говорит ему:
- Откуда ты здесь, объёбок, а? Винчестер? Ты слышишь? Эй, Винчестер?
Другой из троих выбивает стакан из его рук.
Третий толкает его на землю.
Сэм очень устал. Это место не нравится ему, а ведь Джефф-голос говорил, что все здесь любят его. Что это место – что-то вроде дома. Сэм не уверен, что он правильно помнит, что такое дом. Некое тёплое, чистое место, где никто не касается его без его на то желания.
Мягко падая на землю, Сэм обращается к своей крови, приказывая ей, танцующей, чтобы пролился огонь.
Люди, окружившие Сэма, отшатываются, крича. Они горят. Горит всё вокруг. Сэм знает, что этот огонь сильный, что его нельзя будет потушить, пока всё здесь не прогорит. Это не случится так уж скоро, и пусть всё горит. Ему не нравилось здесь.
Стёкла в витринах по обе стороны широкой дороги лопаются, машины, на которые падает огонь, сбиваются с чёткой траектории, врезаясь в дома, люди, которых он видит на улице, крича, бегут от огня. Сэма устраивает происходящее, но не устраивают крики. Он думает о том, что в пепле будет удобно спать. Пепел может быть мягким.
Собираясь уснуть под огнём, Сэм видит девочку, которая стояла среди людей, подошедших к нему и сгоревших. Её зовут Салли. Он вспоминает, её зовут Салли, она может идти свободно. По какой-то причине эта мысль существует в его голове. Салли может идти свободно.
Ложась, Сэм вспоминает о пожилой женщине. У неё тонкие пальцы, похожие на ветви дерева. Эта женщина любит только бога и никого из живущих. Её назвали чужим именем Эзра. Она рассказывала Сэму о планетах. Эзра может идти свободно.
Он должен вспомнить ещё кого-то, прежде чем заснёт под огнём. Он должен, и он вспоминает старика, который кормил его, который держал его на коленях, когда он был меньше. Старика зовут Бобби. И огонь не тронет Бобби.
Сэм закрывает глаза, он хочет спать, но что-то мешает ему. Он вспоминает о быстрых снах, сопровождаемых голосом Джеффа и сотнями лиц Джеффа, вспоминает о человеке. Каком-то человеке, который был с ним и одновременно не был.
Нет имени, Сэм не помнит имени.
Он засыпает, решив, что этот человек может идти через огонь беспрепятственно.

* * *

Двадцать пятого августа оказывается ровно месяц, как он знает правду. Запах травяного отвара, что делает Бобби, чтобы он мог унимать боль в ладони, въедается в кожу, одежду.
Сладковатый, чуть гнилостный запах.
Дин выбирается утром, чтобы совершить пару обыкновенных кругов вдоль дороги. Он возвращается, когда Дом уже полон охотников. Они оживлённо переговариваются, кто-то спорит, размахивает оружием. Охотники с некоторых пор обращают на него не больше внимания, чем на кого-либо другого, давно появляющегося в Доме. С тех пор, как он едва не размазал черноволосого парня по фамилии Джефферсон по полу, его принялись осторожно уважать. Уважать, но не доверять, головы охотников до сих пор не покидает мысль о том, что он может передушить их во сне. По утрам Руфус неизбывно плещет ему святой водой в лицо и гогочет, показывая крупные, жёлтые зубы. Святая вода не причиняет ему вреда, если не попадает на повреждённые участки кожи.
Ругер по-прежнему не признаёт его. Ладонь, в которую он ложится как влитой, каждый раз кровоточит.
Дин даже заводит привычку болтать с ним по утрам.
- Упёртый сукин сын, – замечает он, вытряхивая патроны из барабана. – Ты знаешь, что я не демон.
Бобби, услышав как-то, как он обращается к оружию, крутит пальцем у виска.
Карта со стола Дина исчезла. Он даже спрашивает у Руфуса, не забирал ли тот её, но Руфус только качает головой. Карта исчезла сама по себе, наверное, парень в колготках отправился дальше со своим заплечным мешком. Сэм снится ему почти каждую ночь. Каждый раз он показывается из тёмного угла комнаты, садится на постель, и когда Дин принимается за привычное теперь: «Spiritus immundi, ungularum suarum emittite paulatim iram. Domina, persona…», Сэм улыбается широко и весело. Он повторяет экзорцизм вместе с ним, слово в слово, голоса их сливаются, совпадают.
Сэм засыпает на его постели, поверх покрывал.
Дин просыпается, ему кажется, что он чувствует тяжесть тела брата, спящего у него в ногах.
В это утро происходит нечто особенное. Дин глядит на охотников, находя знакомые лица, кивает Руфусу, который делает ему знак подойти ближе, к стойке, и он пробирается, ожесточённо работая плечами.
Народу в Доме столько, что негде сыграть в орлянку.
Рыжий охотник с длинным, рыбьим лицом, призывает всех к вниманию.
- У меня есть две новости, – начинает он, и вокруг раздаются смешки, – первая поганая, но некоторым может так не показаться. Билли МакГи помер.
Раздаётся ропот.
- Пусть психопат покоится с миром, – замечает Бобби. – Если бы Билли не был таким неизбывно ёбнутым, мы бы скорбели подольше. Что дальше, Чарли?
- Перед смертью он звонил мне домой и орал, что поймал демона перекрёстка. Эдакого скользкого ублюдка, который предостаточно знал об Азазеле, его планах и прочем. Всё бы ничего, но пока он трепался со мной по телефону, скользкий ублюдок, верно, выбрался из ловушки да и отправил нашего Билли на тот свет. Я услышал только грохот, а затем кто-то сказал мне в трубку, что бы я паковал вещички в ад.
- Он сказал что-то о моём брате? – спокойно спрашивает Дин, разглядывая зажившую ладонь.
- Что Азазель должен приступить к завершению своего плана в последнюю неделю августа. Последняя неделя настала. Нам всем нужно быть начеку, – заканчивает рыжий Чарли.
- Сэм жив?
- Послушай-ка, Винчестер. Я тебе не служба отлова демоновых сыновей. Даже если он и жив, может так статься, что он – не совсем тот парнишка, которого ты помнишь.
- Помолчи, Чарли, – начинает Бобби. – Мы возвращаемся к работе, верно, парни? Мы знаем об угрозе, и мы не то чтобы готовы её отразить, но прижать нас одним пальцем у них не выйдет, – здесь он останавливается, набирает побольше воздуха в лёгкие. – Если кто-то захочет уехать прямо сейчас, то я никого не держу.
Охотники смеются, пожимают плечами. Раздаются выкрики на тот счёт, куда Сингер может засунуть своё беспокойство.
- Дин, – Бобби подзывает его, – поговорим с тобой вечером, когда все разбредутся.
Дин кивает под внимательным взглядом Руфуса.
До вечера он занят тем, что дочитывает книгу о младших, новообращённых демонах. Страницы пахнут медью и порохом. Буквы ускользают от него, смысл мечется, и он уверен, что, если Бобби спросит его что-нибудь насчёт сборов, упомянутых в книге, он перепутает всё, что можно перепутать. С травами и сборами у него не слишком хорошо.
Бобби появляется ближе к ночи, и, пока Дин, откладывая книгу, не говорит: «Входи уже», он топчется за дверью.
- Сынок, – заявляет Бобби с порога. – Думаю, мне не нужно объяснять тебе, что мы в полном дерьме. Случись что сегодня или завтра, мы можем быть мертвы, потому как никто ни малейшего понятия не имеет, что задумал этот ублюдок. И я хотел бы поговорить с тобой о Сэме.
- Мне кажется, нам не о чем здесь говорить.
- Я хотел бы, чтобы ты знал, то существо, которое ты встретишь, может выглядеть как Сэм, но не являться им.
- Бобби, я читал достаточно об одержимости и демоновых сыновьях.
- Тогда что ты собираешься делать? – спрашивает Бобби, садясь рядом с ним.
- Я собираюсь, – отвечает Дин. Он трогает новую, мягкую кожу на правой ладони. – Я не знаю, Бобби. Мне нужно будет увидеть его, чтобы решить.
- Надеюсь, ты не положишь нас всех, пока будешь решать, – добавляет он.
- Это было погано, – смеётся Дин, – то, что ты сейчас сделал. Я вроде бы ещё ничего не решил, но уже чувствую себя виноватым.
- Уловки старших, – улыбается Сингер.
Он торчит с Дином почти всю ночь, они пьют бурбон, за которым Бобби, кряхтя, отправляется вниз по лестнице, приговаривая, что Дин не имеет никакого уважения к его преклонным годам.
Бурбон горчит.
Дин засыпает, когда светает, и ему не снится никаких снов. Он открывает глаза от смутного ощущения тревоги, поселившегося в его крови, умывается над жестяным тазом, вода в котором стоит ещё с прошлого дня. Верно, она снова святая, потому как ему щиплет глаза.
Охотники, сидящие в баре, напряжены. Не слышно обычных споров, хохота и шумных словесных баталий. Руфус чистит винтовку, устроившись рядом с барной стойкой. Рыжий Чарли уехал.
Он узнаёт об этом от Джефферсона, чьё лицо уже зажило, перестав напоминать гнилой баклажан.
Дин садится рядом с Руфусом, требуя у Бобби завтрак, а так же вчерашний ужин, которого он не дождался, но Бобби отвечает, что все повара в зале, держат оружие на расстоянии пары дюймов от рук. Он предлагает ему выпить воды, виски или пойти к чёрту.
Дин улыбается, кровь в нём движется и танцует. Ближе к полудню от её бега ему становится плохо. Болит голова, руки холодеют, будто посреди удушающего августа чужая зима решила выдохнуть ему на затылок.
Бобби спрашивает, всё ли в порядке, и он отвечает, что всё хорошо.
Так продолжается, пока солнце не начинает катиться к закату, пока один из охотников, чьего имени он не знает, вернувшись с улицы, не хватается за ружьё, крича, что над городом завис столб дыма, который, верно, будет виден и в Нью-Йорке.
Бар наполняется звуком мгновенно, слышен стук ботинок, скрип отодвигаемых стульев. Дин хорошо запоминает этот сложный, многоступенчатый звук, который производят несколько курков, взводимые почти одновременно.
Он слышит голос Бобби, отдающего приказы. Чувствует, что ладонь саднит, хотя он не прикасался к Ругеру, надёжно скрытому в кобуре на поясной перевязи.
И когда ветер с улицы доносит запах пожара, кровь внутри его рук, внутри его головы, та малая доля её, что не принадлежит ему, уже знает, что Сэм в городе, Сэм причина пожара.
Кровь говорит ему об этом, и Дин прислушивается к ней.
- Там Сэм, – он произносит это достаточно громко, он уверен – каждый охотник слышит его. – Я не пойду с вами. Я прошу каждого из вас не подходить к нему особенно близко.
- Слышишь, Бобби, – отзывается кто-то, – как заговорил твой парнишка. Советует держаться подальше. Надо было пристрелить его и вся недолга.
- Иди, – отвечает Бобби, не глядя на него.
Дин уходит.
У него с собой нет ничего, кроме Ругера, в барабане которого шесть патронов.
Он бросается в бег сразу же, едва заметив увеличивающийся столб дыма, складывающийся над городом вдвое. Это не похоже на пожары, которые он мог видеть, когда был младше, не похоже на крупный пожар, произошедший в 94-м. Это огонь, который живёт и жрёт на том небольшом пространстве, где совсем недавно были маленькие цветущие сады, аккуратные дома и белые церкви. Дин бежит, думая о том, что произойдёт, когда он окажется среди пожара. Что будет с ним в огне, который не щадит никого. Самым верным предположением, выколачивающим воздух из его груди, является то, в котором он не находит Сэма, сгорая под одним из рухнувших деревянных зданий, задыхается на улице, падая на землю с обожжённым лицом.
Он останавливается у взорвавшейся заправки, разбросавшей на много миль вперёд горящие куски жести, видит покорёженные машины и смятую взрывом таксофонную будку. «Бешеный пёс» пожран огнём, крыша провалилась внутрь.
Огонь двигается туда, откуда пришёл Дин. Каждый его шаг приближает их встречу, и перед тем как ступить за пелену, где воздух чуть колышется на стыке нового, чистого ада и прошлой реальности, которую он покидает, Дин задерживает дыхание, слыша бешеный танец крови в ушах. Он шагает, и ноги его касаются обожженного, плавящегося асфальта, горло сдавливает горячий, шумный воздух, заполняющий его лёгкие, но не насыщающий их.
Не думая о том, что произойдёт с любым другим человеком, который пересечёт стену, отделяющую огонь от чистой пустоши, которую он ещё не пожрал, Дин бежит дальше, лавируя между прогорающими машинами, между обожжёнными, истончающимися телами людей; обломками домов, складывающихся внутрь себя, как картонные коробки.
Дин не думает об охотниках, которые пойдут за ним, не думает о том, что огонь сделает с ними – он ищет Сэма. Сэма, который спит посреди главной улицы, рядом с оплавившимся бордюром.
Дин видит его, когда фасад одного из домов обрушивается за его плечами, и огонь набрасывается на остов, обнажившиеся внутренние перегородки, крошащуюся мебель. Он уверен, внутри пожара никто не выжил, кроме него и Сэма, который безмятежно спит, разбросав загорелые, худые руки на оплавленном асфальте. Крошечные языки пламени пляшут по его плечам, перепутанным волосам, щедро сдобренным пылью, как будто всё время своего отсутствия он ползал по пустырю, по поцарапанной, перепачканной кровью коже его разбитых коленей.
Дин думает о том, что произойдёт, когда он приблизится к брату, перебросится ли на него огонь или этого окажется недостаточно. Тем не менее, он чувствует запах палёной резины – подошвы его кед принимаются тлеть, хотя он был неуязвим всё это время, пока добирался до главной улицы, до спящего Сэма.
- Сэмми, – зовёт Дин, – просыпайся, приятель. Я пришёл за тобой. Заберу тебя отсюда. Сэм, – говорит он, на коленях подбираясь к брату, чувствуя, как огонь становится жарче, но его жар выносим, как будто это обыкновенный костёр, к которому он подошёл, чтобы поворошить угли, скатившиеся из дровяной кладки, вернуть их обратно, чтобы они могли счастливо прогреть среди своих собратьев. Огонь, который плавит даже камень, едва касается его рук, и это похоже на погружение в слишком горячую ванну, не более.
Дин спрашивает у себя, что было бы с ним, не окажись в его жилах крови демона, не переверни тот его пятнадцать лет назад на спину, чтобы кровь текла в его горло свободно.
- Сэмми, – снова зовёт он, касаясь плеча брата, легко встряхивая, как если бы ему когда-либо пришлось будить Сэма в школу.
Огонь скатывается с его плеч, падает на затылок и шею, и Сэм ворочается, как будто пламя принимается греть и его тоже. Он издаёт сонные, мягкие звуки, мотает головой, отчего перепачканные пылью волосы рассыпаются среди огня.
Он открывает глаза, и цвет их тёмный, почти чёрный.
- Сэмми, – говорит Дин. – Просыпайся, приятель, пора отсюда бежать.
Сэм глядит на него непонимающе, качает головой, трёт рукой глаза. Зевает, едва приоткрыв рот.
В это время складывается ещё один дом, выпустив в тёмное небо, где нет просвета от дыма, сноп искр.
- Я тебя помню, – наконец, произносит Сэм.
- Конечно, ты помнишь меня, – частит Дин. – Это же я, твой брат. Пойдём отсюда.
- Как тебя зовут? – спрашивает Сэм. – Я не помню, как тебя зовут. Ты должен помочь мне вспомнить. Тогда всё встанет на место. Я должен назвать тебя. Но я не помню. Я был в одном месте, – он, уцепившись за рубашку Дина, встаёт на колени. – Там ты и я сидели на холме. Я не помнил своего имени, но помнил твоё. Я назвал тебя, а ты не мог назвать меня, пока я не дал тебе своей крови, пока мы не стали братьями.
- Мне не нужно твоей крови, – отвечает Дин, отцепляя его руки от своей рубашки, думая о том, как в начале этого страшного лета он делал примерно то же самое, пытаясь оттащить Сэма от двери. – Ты мой брат, приятель, это верно и так. Я могу назвать тебя, могу назвать тебе себя. Я могу сделать это за нас обоих. Смогу позаботиться о тебе, если ты хочешь.
- Как это? – спрашивает Сэм.
- Это просто, – быстро выговаривает он. – Я буду ответственным. Ты будешь знать, что делать, ты будешь делать только правильное, потому что я стану позволять тебе только это. Ты будешь слышать только правду, потому что я не позволю тебе слышать ложь. Я назову тебя, я назову себя тебе. Ты запомнишь, всё будет правильно.
- Разве так бывает?
- Разве бывает не так?
- Всегда бывает нет так.
- Почему?
- Каждое человеческое существо рождено единицей.
- Но ты не был.
Сэм недоверчиво покачивает головой напротив его груди. Дин видит, какое истощённое у него лицо, видит тёмные следы на веках и под его глазами, крошечные нити и точки лопнувших сосудов, видит ссадины и неприглядные пятна на коже, словно следы болезни, пребывавшей с ним и оставившей его.
- Я не был? – переспрашивает он.
- Ты не был, – отвечает Дин. – Ты родился вторым. Когда ты родился, я уже был. Ты не был единицей, потому что ты не был первым.
- И ты родился первым, чтобы я не остался один?
- Да, – смеётся Дин, – так и было.
- Тогда назови меня. Дать тебе крови?
- Нет, не нужно, – отвечает он, прикасаясь к лицу брата, прикасаясь рукой, кожа на которой краснеет, когда бледные языки пламени, пробегающие ото лба Сэма к щекам, принимаются двигаться на его коже. Дин снимает пламя с его лица, как венец, он роняет пламя с рук на чёрный асфальт, где оно возвращается к безумной, бушующей огненной стене, пожирающей то, что осталось от Хэйлоу.
- Кровь у нас внутри, – продолжает Дин.
Он касается Сэмова горла, снимая огненный венец и с него, бросая на землю. Затем следует грудь, пояс, ноги. Огонь стекает с пальцев Дина, и его руки красные, покрыты волдырями, кожа тянется и лопается.
- Она уже в нас, – объясняет он застывшему Сэму. – Другая, извне, не нужна.
- Разве она не дурная? – спрашивает Сэм. – Я слышал от голоса, жившего в моих рёбрах, что она дурна.
- Это не имеет значения, Сэмми, Сэм, Сэмюэль. Давай, открой рот, скажи это.
Дин берёт его за подбородок, тянет вниз, заставляя Сэма шире открыть рот, уронить незнакомые звуки, которые падают на опалённую землю, как падали огненные ленты, огненные венцы, опоясывавшие его.
- Это я, – радостно улыбается Сэм. – А ты?
- Я твой брат. Я – Дин, – отвечает он, и Сэм кивает, согласно, Сэм поднимается на ноги, пошатываясь, Сэм берёт его за руку.
Он потерянно застывает на некоторое время, перебирая своими пальцами костяшки пальцев Дина, ощупывая их.
- Я забыл, – признаётся он, – забыл всё, что видел, пока был в незнакомых местах. Я не смогу погасить огонь.
- Ничего, – отвечает Дин. – Здесь уже ничего нет. Нам нужно найти машину на ходу. Сложно будет откопать что-то здесь, с тех пор как ты всё превратил в пепел, братишка.
«С тех самых пор, как ты превратил в пепел больше полутора тысяч человек».
- Дом с сухим садом – целый, – замечает Сэм. – Я ходил вокруг него, и он мне нравился, поэтому огонь не тронул его. Я думал, что он мог бы остаться, и я бы жил в нём или что-то вроде того. Это хороший дом?
- Это был наш дом, – объясняет Дин, сжимая его худое плечо.
- Мне больно, – отзывается Сэм.
- Прости, братишка.
Они медленно идут через Хэйлоу, пожираемый огнём, который с рёвом обрушивается на самого себя потому как от города остаются одни горящие остовы, плавящийся металл – ничего мягкого и лёгкого, того, что отлично бы годилось в пищу огню.
Но он упорен.
- Ты не мог бы идти побыстрее? – Дин всё ещё держит Сэма за плечо. – Нам нужно убраться отсюда, так ведь?
- Не могу быстрее, – признаётся Сэм. – Ноги не слушаются. Я думаю, что упаду, если ты отпустишь меня.
Тогда Дин останавливается, наклоняется, объясняя Сэму, как взять его за шею и крепко сжать ногами бока, держаться и не отпускать, потому что Сэм выглядит так, будто он не помнит ничего, кроме простейшего: обозначение действий, обозначение несложных предметов общего порядка. Он пережимает Дину горло, устроив жёсткую, худую руку прямо у него под подбородком, и тому приходится объяснить, почему Сэм не может держать руку так.
Наконец, поднявшись, Дин бредёт по обожжённому городу, рассыпающемуся под его ногами, он бредёт к дому.
Ключ лежит там, где он оставил его ровно месяц назад, под третьей ступенькой крыльца. Он просовывает руку в темноту, нащупывая там только сухую, горячую землю и нагретое металлическое тело ключа, который такой же горячий, как и всё вокруг, словно некая сила, удерживающая определённые предметы от горения, бледнеет, слабеет, и Дин очень быстр, он открывает дверь гаража, где месяц простояла отцовская машина, которая, тем не менее, заводится с первого раза. Он очень благодарен ей за это, благодарен своей собственной обстоятельности за две канистры бензина в багажнике.
Сэм садится на заднее сидение, запрокидывает голову, как будто он не в силах больше держать её. Он медленно заваливается на бок, сползает на сидение, и Дин бросается к нему, неудобно втискиваясь в узкий салон, пытаясь определить, всё ли с ним в порядке.
Сэм спит.
Ровно поднимается и опускается худая грудь, он спит – рот приоткрыт, лицо расслаблено.
Разворачиваясь у ворот дома, чувствуя, как стремительно перестаёт хватать воздуха, Дин видит человека, стоящего рядом с его машиной. Он открывает дверь и снова выходит, выхватывая из кобуры Ругер. Кровь его движется, бурлит, Ругер, почуяв её движение, впивается в его руку, острый маленький сукин сын, и кровь каплет быстро.
- Как же так? – орёт человек, обращаясь к Дину. – Как же так, что произошло?
Дин открывает рот, чтобы произнести первые слова экзорцизма, но человек хохочет, и от его смеха огонь, свиваясь округлыми петлями, воя, рыча, поедает крыльцо и сад.
- Не смей произносить слова, которые ты даже прочитать верно не можешь, – говорит человек. – Это я, твой второй отец, ты мне рад?
- Иди к дьяволу, – спокойно отвечает Дин, взводя курок.
- Расстреляешь меня? Или прежде задохнёшься сам? Или задохнётся мой и твой младшенький? Сгорит вместе с машиной? Какой из вариантов тебе нравится больше? Я потратил на него целое лето, и, о, погляди, он стоил этих сил.
- Собираешься нас убить?
- Когда я так тщательно растил его и так тщательно забывал о тебе каждый день твоей жизни? Ты идиот, сынок.
- Не зови меня так.
- Правда есть правда.
- Это несколько капель крови.
- Несколько капель очень живучей крови. Она потечёт по венам и твоих сыновей, и, поверь мне, она не становится жидкой от времени. Она только крепчает. Какое-нибудь последующее поколение ошибётся сильнее вас, тогда, может быть, – Азазель прищёлкивает пальцами, – а, может быть, и раньше. Объясни мне одно, и я позволю тебе уйти отсюда. Я даже дам вам фору, прежде чем снова появиться под другим именем.
- Что тебе нужно знать.
- Где ты хранил корону, хитрый ублюдок.
- Ты ставишь под сомнение моё происхождение?
- Это фигура речи.
- Не понимаю, о чём ты, – отвечает Дин, улыбаясь. – Что-то не сработало, так ведь?
- А ведь мятежом обычно грозят младшие, – задумчиво бормочет Азазель себе под нос. – Старшие грозят мятежом на порядок выше. Если ты полагаешь, что я оставлю в покое тебя или его, то ты ещё глупее, чем я думал.
- Я не буду так наивен.
- Тогда, до встречи, сын мой, – Азазель улыбается, Азазель отдаёт честь, Азазель исчезает, и огонь расцветает на том месте, где он стоял, опалив Дину лицо. Закрывшись рукой, унимая бег крови, он садится в машину, чтобы гнать, не останавливаясь, до самой мерцающей воздушной пелены, до четырёх людей, двоих из которых он знает, ещё двоих никогда не видел или не помнит, и он хотел бы знать, почему все они остались живы.
Он останавливается, чтобы Бобби Сингер, на чьих руках цветут ожоги, мог отпустить его, чтобы неизвестный парень бросился на него, крича, что его брат за один раз убил более полутора тысяч человек, он останавливается только единожды.
Дин гонит двое суток, до границы штата, и всё это время его брат спит.
Сэм просыпается только на третьи.
Он заговаривает, и голос его звучит удивлённо.
Он спрашивает:
- Дин?
Он спрашивает:
- Где мы? Что случилось?

Изображение

Изображение

Рабочий блокнот Эдди Морелло.

Последних страниц блокнота в действительности не существует. Он заканчивается на записи о днях гнева; дальнейшая информация представляет не слишком точные вычисления, плавающие даты, краткие заметки. Отдельно стоит отметить телефон психолога, напротив которого написано: «Бессердечная сука, но слушает хорошо».
Однако в том месте, где переплёт блокнота показывает своё матерчатое нутро, обнаруживаются новые страницы. Жёлтая, дешёвая, но чистая бумага. Началом служит округлая строка с ошибкой. Писавший человек явно торопился, буквы вышли размашистыми, кривыми. Строка говорит: «уехала чт’бы сказать т’лстой Энн, что больше не буду советовать ей похудеть. вернусь после обеда».
Далее пишет Эдди, почерк его ровный и чистый.

«Мэл не разрешает мне сжечь его, думает, я слишком держусь его, и он впитал слишком многое. Она уверена, этих записей хватит на что-то невыразимо огромное, но я-то точно знаю, что все эти записи – дерьмо, и на выходе, даже если попытаться из них что-то произвести, получится то же самое дерьмо. Сингер, которому я звонил зимой, согласен. Он похоронил бульдога и впал в депрессию. С возрастом его подозрительность и охотницкая паранойя только прогрессируют. Бобби поведал, что в этом году попытка добраться до кладбища и сжечь там кости призрака, таскающегося вдоль улиц Су-Фолс, едва не стоила ему ноги. Впрочем, Сингер звучит одинаково в любое время года. Он посоветовал звонить чаще, сообщил, что не станет заводить вторую собаку ввиду своего преклонного возраста. Намекнул, что хочет сохранить свой раздутый труп в относительной целости. Насмерть отказался от моего предложения приехать, чтобы нажраться бурбона и ползать в собственной блевотине.
Бобби сказал:
- Этим летом я был на той пустоши. Вылил целую канистру святой воды. Земля парила. Думаю, это оттого, что было градусов 70, не меньше. Перезвони мне через пару месяцев, соплежуй. И следи, чтобы твоя малолетка от тебя не сбежала.
Она не сбежала, хотя мне и странно думать об этом. На вторую неделю совместного проживания, тягот избавления моего хлева от мусора, она заявила, что нет никакого смысла оставаться здесь.
- Мы можем рвануть в Мексику, - заявила она, вытирая со лба пыль. – Что тебя здесь держит, стены?
Я мог бы сказать, что, в некотором роде, так оно и есть. Стены, которые были безмолвными свидетелями моего страха, моей скорби. Среди них я метался по ночам, натыкаясь на ручку двери, будучи уверен, что это демон, пришедший по мою душу. Тогда я едва удержался от комментария насчёт Мексики и встречи с многочисленными родственниками Мелиссы, но у неё не осталось родственников, комментарий выставил бы меня крайне невнимательным ублюдком. Когда она заговаривала о Мексике, я вспоминал о детской мечте Сэма Винчестера, его рассказах Бобби Сингеру о плато Святого Августина, и моё горло сжималось изнутри.
Однажды кто-то сказал мне, что время может излечивать не водами своими, но тем, что остаётся на берегу, когда время отступает, замедлив свой губительный бег. Я не могу быть уверен в том, что она не читает эти записи, пока я сплю или пытаюсь высрать очередную бесполезную статью или изучаю учебник испанского, но я лгу ей, что сны оставили меня. Что теперь я совершенно здоров ментально и физически. Разумеется, исключая забавный случай падения с кровати. Болезненные воспоминания о том, как мне свело бедренную мышцу, и я катался по полу, воя и скуля, а она умирала от смеха рядом со мной, так и не сдвинув ног. Сны изменились с тех пор, как я не одинок – в них стало больше огня, в голове и груди – больше страха. Один полуслепой старпёр говорил мне о том, что это верный страх, заставляющий ценить время, проведённое на земле, пока слепая и неудержимая сила не приподнимет меня за кожу на лопатках, чтобы уронить с огромной высоты, чтобы размозжить мне голову.
Мне снится Мелисса, которая оборачивается ко мне, смеясь. Густая, непроглядная нефть плещется под её веками.
Мне снится Мелисса, сгорающая напротив детской кровати, в которой безмятежно дремлют, соприкасаясь головами, близнецы.
Я никогда не скажу ей об этом.
Осенью 2011-го мне удаётся продать жильё, выручить за него какие-никакие деньги и, завернув по пути в Южную Дакоту, направиться к границе. В Дакоте случается то, о чём мне придётся вспоминать ещё достаточно долго, в Дакоте я вижу Винчестеров, взрослых и изменившихся. Сэмми Винчестер, когда-то бродивший по улицам Хэйлоу, выше своего брата почти на голову. У него внимательный, неприятный взгляд, высокие скулы и прямая спина. Он придерживает дверь, глядя на нас с Мэл, идущих к воротам автомобильной свалки Сингера, непривычно тихой, оттого, что бульдог не грызёт свою цепь. Мэл прижимает руки к лицу, я закрываю её плечом, понимая, как дико и смешно выглядит это движение. Дин Винчестер стоит за спиной брата. Он разглядывает меня, и я знаю, что он меня узнал. Когда он разворачивается, заставляя Сэма сесть в машину, куртка его приподнимается, и за поясом я вижу тот же самый пистолет, который когда-то глядел мне в лоб.
Чёрная «шеви» уезжает, подняв столб пыли почти до небес.
Сингер, наблюдавший за встречей с крыльца, машет нам рукой. Вечером того же дня он говорит мне:
- Всё случилось так, как случилось. У них есть свой крест, который рано или поздно рухнет и пришибёт обоих. Мне даже странно, что этого ещё не произошло.
- Неужели ты никогда не думал, - спрашиваю я, глядя, как тает лёд в моём пустом стакане.
- Думал, - отвечает Бобби. – Думал чаще, чем ты можешь себе представить. Иди спать, журналюга. Я подброшу вас до автобусной станции завтра.
Когда мы прощаемся с Робертом Сингером (мне хочется называть его Робертом здесь, хотя бы потому, что старикам следует носить полное имя), он отдаёт нам два медных амулета и советует носить, пока не лопнет шнурок. Я взвешиваю их в ладони, и, когда автобус отбывает, протягиваю Мэл один.
Я больше никогда не видел Бобби Сингера.
Автобусное путешествие через всю Мексику, от Монтеррея, вдоль Восточной Сьерра-Мадре, к крошечному городу у залива Кампече, оказывается долгим, Мэл – терпеливой, мои кошмары – постоянными. Вечное солнце здесь напоминает мне о Юте, оно не позволяет мне прятать шрам, хотя, единственная уступка, на которую иду – это закатанный рукав рубашки. Впрочем мне сложно оставлять его таким всегда. Солнце делает кожу рубца тёмной, и это снова напоминает мне об огне, его следах на земле и его следах в людях. Дьявол улыбается мне из каждой часовни, продавец рыбы на рынке, куда часто наведывается Мэл, обладает уникальным цветом радужки. Светло-карим, почти золотым. Иногда мы с ним перекидываемся парой слов, и он глядит на амулет, даже спрашивает меня, для чего он.
- Это напоминание, - отвечаю я».

Конец записи.

Изображение

Эпилог.

В заболоченной, глухой Акадиане, они делают остановку, и Сэм болтает с владельцем мотеля, престарелым чёрным креолом, обещающим не взять с них денег, если они помогут ему. Старик цепляется сухой рукой за куртку Сэма, грозит ему пальцем, улыбаясь.
Он говорит:
- Добрый бог привёл вас ко мне, ребятки.
Так Сэм узнаёт о кровавых следах, каждый вечер появляющихся на полу длинного коридора мотеля. Владелец отмывает следы сам, не допуская до них дочерей и жену, но каждый вечер они оказываются на прежнем месте.
- Мы решим, что можно сделать, - объясняет Сэм, пока Дин, забрав ключи и сдёрнув с его плеча сумку, шагает к номеру. – Может потребоваться время, - добавляет он.
Креол кивает, поджав губы.
Когда Сэм закрывает за собой дверь номера, Дин, уже раздетый, ходит туда-сюда по пространству между импровизированной кухней с невысоким квадратными столом и гостиной с двумя одинаковыми кроватями. На нём носки и футболка.
- Старик, - замечает Сэм. - Отправляйся в душ, твоё пузо ждать не будет.
Дин, стягивающий носки, рассеянно кивает.
В этом году ему исполнилось 32, и Сэм ждёт того момента, когда среди светлых волос на его затылке, выгорающих быстро и легко, ему удастся разглядеть инистое серебро. В этом случае, он сможет издеваться над братом бесконечно.
- Мне кажется, - отвечает Дин, - или обращение «старик» становится чересчур навязчивым, малыш-Сэмми?
- Проваливай, - говорит Сэм, сбрасывая сумки с постели и падая на неё спиной. – Не снимай пластырь.
Дин издаёт звук, означающий согласие, бросает свою футболку Сэму на лицо и удаляется, чуть прихрамывая. Потемневшая повязка, приклеенная к его животу ещё чистая по краям, но центра уже бурая от крови, и Сэм, слыша шум воды, принимается распаковывать сумки в поисках чистого бинта, пластыря и перекиси.
- Что ты думаешь о паре быстрых стежков? – громко произносит он, чтобы Дин услышал сквозь звук падения воды.
Но тот не слышит. Из-под двери тянется мутный пар.
Позже, Сэм, затянув шёлковую нитку и бросив перепачканную иглу на стол, аккуратно вытирает кровь, выступившую по краям. Он роняет перепачканный бинт, проводит рукой по животу брата, рядом с неглубокой, но неприятной раной, стянутой неширокими стежками – призрак прикоснулся к Дину ладонью, и кожа на том месте разошлась, рана принялась расти вглубь.
- Давай, Сэмми, поцелуй, чтобы прошло, - предлагает Дин, дёргаясь, когда чистый бинт ложится поверх, и Сэм прижимает его, чтобы он разошёлся ровно, не скомкавшись под пластырем.
Он и в самом деле прижимается губами к животу Дина. Поверх бинта.
- У тебя рот горячий, - жалуется Дин. – Или это призрачный микроб жрёт моё мясо. Или это всё-таки ты, - улыбается он, – всё ещё горишь.
Сэм дёргается, отодвигаясь от брата. Он поворачивается набок, ложась спиной к Дину, который пытается подтянуться на постели вверх, не напрягая мышц живота.
- Устал, братишка? – спрашивает он.
- Да, - отвечает Сэм. – Стоит лечь раньше, наверное.
- Не пойдёшь мыться?
- Нет.
- Засранец.
- Заткнись.
Дин прав в одном. Сэм всё ещё горит, и будет гореть, пока не умрёт, а умерев – продолжит гореть в аду. Ему часто снится ад и множество людей, оказывающихся рядом с его беспомощным, мягким телом, разрывающих его на самые мелкие куски и принимающихся жевать их. За более чем десять лет Сэм перестал чему-либо удивляться. Это самый частый его сон, который он классифицирует, как «сон о возмездии и тому подобном». В нём жители некогда существовавшего в Юте города пожирают его плоть. Всю, до последнего куска. То, что оказывается недоедено, складывают в нагрудные карманы. Почему-то жители Хэйлоу одеты так, будто они не в аду, а на воскресной проповеди. Он сомневается, что все эти мертвецы действительно в аду, но предполагает, что там может существовать некое их отражение, злое и жаждущее.
Души полутора тысяч человек ждут его смерти.
Однажды Дин сказал ему, что сложнее, чем пытаться разными способами искупить свою вину, распоров себе брюхо и умерев в штате Мэн (по какой-то причине штат Мэн вызывает в нём немотивированную неприязнь), окажется жить с грехом и осознанием собственной греховности. Он так и произносит это «осознание собственной греховности», катая слова на языке. Кажется, ему нравится их звучание, но не смысл.
Сэм, засыпая на левой стороне кровати, вспоминает бесконечное время в дороге, время между сгоревшим летом 1998-го и серединой 2002-го.
От того чёрного лета у него остались только парцеллированные, обрывочные воспоминания, которые он никак не может собрать воедино: вот он на похоронах, земля забивает ему рот и нос, вот Дин, подняв на руки, тащит его через гостиную, вот он просыпается на пустыре, вот он просыпается в машине; руки и лицо его перепачканы сажей. Он ничего не помнит, ощущает только бесконечную слабость, едва может пошевелиться, вытянувшись на сидении. Тогда Дин уходит, и возвращается только через несколько часов, когда Сэм уже решает, что тот бросил его. Он озвучивает свои опасения Дину, и тот смеётся, поя Сэма водой. Он вкладывает ему в руки конфеты, чипсы, какую-то другую крайне нездоровую пищу, и Сэм ест, а после его тошнит всю дорогу.
Через несколько лет он узнаёт, что Дин в тот день ограбил автозаправку. У них не было денег даже не бензин, не было никаких документов.
Когда через пару месяцев Дин добывает деньги, ничего не сказав об этом, он спрашивает Сэма, о том, какое имя и фамилию он собирается себе взять, говорит, что ему придётся решить быстро, потому как парень, выправляющий им документы, не собирается ждать. Сэм заявляет, что он останется со своим именем, останется Сэмом Винчестером.
Дин впервые упоминает Азазеля.
Он говорит:
- Наш старый знакомый может появиться в любой момент.
- Думаешь, его волнуют документы? – спрашивает Сэм.
- Нет, - беспомощно отвечает Дин, - конечно, нет.
Больше они не говорят об этом, и в документах Сэма Винчестера значится, что он родился в Уичите, в феврале. Дин оказывается старше не на четыре года, а на целых шесть. Он осторожно шутит на тот счёт, что сложно будет забыть настоящие даты, потому как их помнит демон. Даже если они сумеют забыть, демон всегда напомнит.
Поначалу их передвижения по стране беспорядочны, их бросает от одного края к другому, Дину приходится работать в ненавистном штате Мэн, Сэм оканчивает школу в Оклахоме. К тому моменту он знает имена демонов наперечёт, стреляет из любой позиции, неизменно попадая в цель, и излюбленным его оружием навсегда остаётся облегчённое ружьё с укороченным прикладом. Он целится точно, стреляя одной рукой.
Передвижения начинают обретать смысл только через несколько лет. Дин прослеживает закономерность в явлениях, оменах, опоясывающих некоторые штаты петлёй. Он думает, что всё происходящее связано с Азазелем, он думает, что Азазель – ключ ко всему.
- Ты провёл с ублюдком почти три месяца, - обычно напоминает Дин, - а мы до сих пор знаем только, как его зовут, а также, что он любит детей.
- Я ничего не помню, - отвечает Сэм, зло.
И Дин капитулирует. Успокаивающе хлопает брата по плечу.
- Я верю тебе, Сэмми, - говорит он. – Всё хорошо, я тебе верю.
Сэм извиняется, постоянно извиняется, уверенный, что всё же не имеет права на это. Каждый, кто оказывается в отдалении от смерти по той причине, что Сэм теперь убивает детей страха дьяволова, а не людей, вовсе не шаг к спасению его души, хотя Дин считает иначе и Дин упорен.
- Делай, что должен, - заявляет он, а Сэм смеётся, смеётся, катаясь по полу, и Дину кажется – у него припадок.
Он опускается на колени рядом с Сэмом, заставляет замереть, крепко сжав обеими руками его голову. Тогда он целует его в лоб, и это как прощение, как обещание чистой смерти, обещание забвения. Сэм дёргается под Дином, упирается лбом ему в подбородок, тянется вверх, так, чтобы их лица оказались на одном уровне. Тогда брат прикасается к его губам, и кожа на них шершавая. Сэм открывает рот, Сэм выдыхает.
Они застывают на полу, и Дин прижимает его голову к своему плечу. Дин принимается расстёгивать его ремень, и Сэму кажется, что он заснул и очнулся в другом месте, где-то, где он уже был.
Дин, когда Сэм глядит на него беспомощно и зло, останавливается, смиряется, и они спят на полу, Дин закрывает его голову руками. Сэм дышит ровно, одинаково.
В 2011-м они спят в одной постели.
Азазель кочует из сна в сон, показывая ему события, которых он не хочет видеть и знать. Сэм просыпается, чувствуя его ладонь на своих глазах, чувствуя горькую кровь на языке.
Дин ещё спит.
Акадианское солнце вызолотило его затылок, и Сэм видит тень короны, венчающей голову брата. Он смеётся.

_________________
loose lips sink ships


27 дек 2010, 16:25
Профиль
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 22 апр 2010, 01:18
Сообщения: 211
Сообщение Re: "И сказал Господь...", Дин/Сэм, AU, R, джаффар
О боже :heart: :heart: :heart: :heart:
джаффар
будешь гнать на текст - я тебе напинаю. Говорю сразу же)))
Волнительно было читать фик наконец целиком и до конца! Это я тебе сразу говорю)
Мне очень понравилась идея с тем, что и в Дине и в Сэме кровь демона, мне очень понравилось их взаимодействие между собой в истории и вообще Дин и Сэм у тебя шикарные) Азазель шикарен :inlove: Мне нравится то, что Дин у тебя блин такой вот настоящий динистый старший брат, а Сэм - мелкий-мелкий boyking.
Очень понравилось то, как выстроена история параллельно с историей Эдди. Эдди кстати шикарный ОМП. Вообще я хочу сказать, что все не смотря на то, что тут вроде как АУ выдержано в духе старого-доброго СПН. Это более чем гуд) Меня мучала ядреная ностальгия.
И да, путешествия Сэма :alles: Ну ты меня наверное понимаешь :3
В общем я полнейшем восторге.
А да, спасибо за Руби хДД Это внезапно наверное, но она такая тут :inlove:
Короче все как-то сумбурно, я могу только сквиииии воспоизводить) Так что постараюсь устаканить все в башке.
И обсудить все более подробно)

скунс женщина :heart: :heart: :heart:

_________________
nobodymovesnobodygethurt
get some


27 дек 2010, 21:22
Профиль WWW
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 09 окт 2008, 18:00
Сообщения: 332
Откуда: Санкт-Петербург
Сообщение Re: "И сказал Господь...", Дин/Сэм, AU, R, джаффар
я еще не прочитала, но просто не могу промолчать... от этого арта мне крышу снесло...

бляяяяяяяяяяяяяяяяяяяяяяяяя, какие портреты... их можно часами рассматривать...

снимаю шляпу и низко кланяюсь...


28 дек 2010, 03:42
Профиль

Зарегистрирован: 18 сен 2009, 22:48
Сообщения: 1
Сообщение Re: "И сказал Господь...", Дин/Сэм, AU, R, джаффар
Джаффар, спасибо Вам.
На форуме много хороших текстов, иногда просто потрясающих, заставляющих переживать все как наяву.
Но Ваш еще и заставил написать первый комментарий)
Невозможно промолчать.
И невозможно выразить впечатление от текста)
Можно было бы сказать, что у вас прекрасный язык, чувство юмора, чувствование и проработка характеров.. но это как-то мелко)

Поэтому, просто спасибо за Вашу работу.


28 дек 2010, 18:15
Профиль
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 04 сен 2010, 11:25
Сообщения: 26
Сообщение Re: "И сказал Господь...", Дин/Сэм, AU, R, джаффар
Мэнди Макриди
Серьёзно, спасибо.
Особенно за Эдди, Руби и прочие спорные аспекты. И Азазеля. И обещание подробности. Йе.

chiffa07
Спасибо, артер потом появится и тоже прочитает ваш коммент)

foxic
Вам спасибо за развёрнутый комментарий. Тем более первый.
Рад, что сподвиг)

_________________
loose lips sink ships


28 дек 2010, 18:47
Профиль
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 22 апр 2010, 01:18
Сообщения: 211
Сообщение Re: "И сказал Господь...", Дин/Сэм, AU, R, джаффар
джаффар
НА ДАННЫЙ МОМЕНТ ТЫ ПРОИГРАЛ :tease2:

Подробности будут) Обещаю :squeeze:

_________________
nobodymovesnobodygethurt
get some


28 дек 2010, 20:16
Профиль WWW
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 29 май 2010, 12:57
Сообщения: 10
Сообщение Re: "И сказал Господь...", Дин/Сэм, AU, R, джаффар
Мэнди Макриди
И я тебя лав, вуман-)))

chiffa07
Арт часами рисовался, чтобы его потом часами рассматривать - расклад по-моему удачный. Спасибо огромное-)))
Только ... тут портреты не в чистом виде т.е портрет не несет в себе никакой нагрузки, кроме как художественной, а у меня как раз смысловая нагрузка на первом плане, хотя и в техническом я очень старалась-)


28 дек 2010, 22:38
Профиль WWW
Сообщение Re: "И сказал Господь...", Дин/Сэм, AU, R, джаффар
Спасибо.
Нет, просто спасибо за то, что Вы написали и выложили этот фик.
Я влюбилась в стиль. Просто с первых предложений поняла - не важно о чем фик, но он стопроцентно мой. Язык великолепен, хотя к концу фика воспринимается несколько трудно. Возможно из-за того, что под конец просто глотаешь текст абзацами. Нет, правда.
Вопрос: "А где винцест?" - конечно возник, но он не слишком важен в данном фике. Это ведь скорее джен с нотками слэша, нежели полноценный винцест. Ну, да ладно.
Честно, по началу все время хотелось сказать: "Ну, давай, Дин! Давай, скинь с себя эту мрачность и зажатость. Обними Сэмми, надери всем ублюдкам задницу и вперед отжигать!" Но уже после первых 10-12 глав я начала задумываться, а правда ли я? Ведь канонический Дин, это Дин - дитя тех обстоятельств и на 100% утверждать, что он был бы таким всегда, во всех реальностях, во всех вариантах развития событий - как минимум глупо. Также как и канонический ботаник-симпатяга-сама_добродеятель-Сэмми реален только в оригинале. А посему это даже не ООС. Это просто игра в общих концепциях характера, да? Которая удивила, поразила той обстоятельностью, с которой Вы выписывали их характеры и мысли в рамках этой реальности. Спасибо за настолько четкий мир маленького городка в Юте. И за полноценных, безумно живых жителей. Отдельное спасибо за Азазеля, Руби, Бобби и Руфуса - живые и вхарактерные черти!.) Вообще о персонажей можно долго - даже наш рассказчик Эдди и его слушательница Мелисса подобраны просто ювелирно.
Если говорить о сюжете, то немного сложно воспринимается лишь финал и сами путешествия Сэма. Но все равно в конце последние частички информации встают на место, и это... ошеломляет? Оставляет ощущение законченности и правильности. И уверенности, что Азазель проиграл ту партию самому себе, в тот миг, когда напоил Дина своей кровью.)
Отдельное спасибо за эти сцены:

-- Утром Дин просыпается, находя, что от него воняет сильнее, чем от помойного ведра, а покрывало под подбородком залито слюной. На противоположной стороне комнаты, напротив его кровати, освещённый набирающим свою разрушительную силу солнцем, спит Сэм, и его голые колени торчат из-под покрывала, которое сползло к подбородку.

-- Сэм наклоняется ниже, и лбы их теперь почти соприкасаются.
- Горькая, – замечает Дин, – она должна быть такой горькой, Сэмми?

-- Ругер по-прежнему не признаёт его. Ладонь, в которую он ложится как влитой, каждый раз кровоточит.
Дин даже заводит привычку болтать с ним по утрам.
- Упёртый сукин сын, – замечает он, вытряхивая патроны из барабана. – Ты знаешь, что я не демон.

-- Объясни мне одно, и я позволю тебе уйти отсюда. Я даже дам вам фору, прежде чем снова появиться под другим именем.
- Что тебе нужно знать.
- Где ты хранил корону, хитрый ублюдок.
- Ты ставишь под сомнение моё происхождение?
- Это фигура речи.

И отдельное спасибо за Ларри! ** Шикарен, черт его побери! х)
В целом, прошу прощения за сумбурный пост, но даже пару дней спустя после прочтения кое-что я все еще обдумываю.
Просто не приходилось мне еще читать фиков, где персонаж развивался самостоятельно, опираясь лишь на основные зачатки характера. Где автор досконально объясняет, что герой мог вырасти только таким. И плевать, что он далек от канона.)
Спасибо!

PS: И конечно, благодарность артеру! Портреты и финальная картинка, с горящим остовом церкви ооочень вписываются в общий стиль истории.
Да, и вопрос: Цепи? Они о том, что эти двое все же связаны навеки?.)


30 дек 2010, 22:08
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 04 сен 2010, 11:25
Сообщения: 26
Сообщение Re: "И сказал Господь...", Дин/Сэм, AU, R, джаффар
Мэнди Макриди
Окей)

Гость.Дубль2.
Огромное спасибо вам за большой и детализированный отзыв. Особого винцеста не получилось, и правда, но получился мешок всяких других вещей. Рад, что даже факт его неполного присутствия не испортил кашу чем-нибудь.
Ещё раз спасибо.

_________________
loose lips sink ships


04 янв 2011, 15:10
Профиль
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 03 апр 2010, 09:19
Сообщения: 243
Сообщение Re: "И сказал Господь...", Дин/Сэм, AU, R, джаффар
Уважаемый джаффар!
Я долго-долго настраивалась, думала как бы так получше, понасыщенней отзыв написать, передать все те чувства, рожденные этим произведением. Но, похоже, так и не разрожусь (а не ответить - это же грех просто), так что придется писать как есть :-D
Еще на заре моего слешерства я как-то прочла ваш "Solstice Deposit" (фиком его назвать не могу, язык не поворачивается - он меня просто потряс! Я его потом раз тридцать перечитывала). И моему счастью не было предела, когда узнала, что вы участвуете в ББ))) :ura: :ura: :ura: Потому что то, как вы пишите - это же просто с ума сойти! Это такая затягивающая, обволокивающая атмосфера, совершенно гипнотизирующая меня! Отношения Сэма и Дина, такие, как их описываете вы - это ну просто... откровение, что ли. В каком-то роде они самые каноничные для меня... И Аззазель, он просто завораживает))) Вообще, это надо же так владеть словом! Я себя просто крысой чувствую, бездумно следующей за дудочкой Нильса))) :heart:
скунс Арт тоже очень хорош, Очень!
Так что, спасибо вам огромное-огромное!!! :squeeze: :squeeze: :squeeze: :squeeze: :squeeze: :squeeze:


04 янв 2011, 20:02
Профиль
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 02 май 2010, 14:22
Сообщения: 81
Откуда: Киев
Сообщение Re: "И сказал Господь...", Дин/Сэм, AU, R, джаффар
Так много хочется сказать и почему-то совсем нет подходящих слов. Внутри просто дикая смесь восхищения и отвращения. То как вы пишете, находите слова и образы, ваши персонажи - они восхитительны; картины жизни, мелкие детали быта, повседневное безнадеги вызывают отвращение просто на физическом уровне. Вся эта узколобость местных жителей, беспросветность существования Бетти и других. Особенно, когда читаешь о жизни Эдди Морелло. Понимаешь, что это не жизнь и даже не существование. Даже не знаю как это назвать.
Это очень сильно.
Мне очень понравились ваши Винчестеры, и неприкаянный, живущий в своем мире Сэм, который и пошел-то за Джеффом только потому, что им больше никто не интересовался. И Дин, такой замкнутый, молчаливый, преданый и глубоко порядочный. Вы словно сняли с него всю шелуху, все то, что он выдает на-гора, защищаясь, ну во всяком случае, то, что выдавал первые три сезона, да и сейчас, время от времени.

Винцест... не знаю, у меня было ощущение, что он здесь только для читателей, определяющих по этому признаку читать или не читать, потому что, честное слово, всю дорогу как-то не до него было.

Ваш текст затянул меня также, как Сэма затянули истории с картинками Азазеля, как в омут из которого не выбраться, пока не дочитаешь до последней строчки. И как у человека, вынырнувшего из омута и малость протупившего, у меня вопрос
| Читать дальше
Почему Азазель спросил о короне Дина? Он ошибся с мальчиком? Поставил не на того брата? Мальчик-король - Дин? В чем символизм короны?
Надеюсь, мой вопрос вас не оскорбил. Он мне не дает покоя.

Арт под стать фику - такой же гипнотический.

_________________
Нужно чудо, чтобы выжить, когда выжить нельзя. Что нужно, чтобы потом - жить? (Рэттиси)


05 янв 2011, 19:01
Профиль WWW
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 07 июн 2009, 04:01
Сообщения: 428
Сообщение Re: "И сказал Господь...", Дин/Сэм, AU, R, джаффар
зачла практически сразу, как выложили . блин, ну нет слов совсем. хочу такую книгу-бумажную, чтобы можно было брать с полки, перечитывая с любой случайной страницы.
Арт-необыкновенно прекрасный. в нем за внешней простотой-очень много всего, действительно-сидишь и долго-долго разглядываешь. этот пепельный цвет и цепи, и дымка. все охрененное.
спасибо.


05 янв 2011, 20:21
Профиль WWW
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 04 сен 2010, 11:25
Сообщения: 26
Сообщение Re: "И сказал Господь...", Дин/Сэм, AU, R, джаффар
Nissa
Огромное спасибо за очень эмоциональный отзыв)
Забавно, что здесь вспомнили депозит.

Araphel
У вас крайне интересная точка зрения на вопрос. Признаюсь, никакой беспросветности я бы там сам не углядел, потому что, ну, вроде как люди просто живут без определённых целей, с этой позиции почти всё беспросветно. Эдди жалкий, но так и должно быть. Что до винцеста, он не то чтобы для читателей, а в том виде, в котором я мог бы его здесь представить.

Про вопрос | Читать дальше
Бросьте про оскорбления) Вопросы - это замечательно.

Там нет особенного символизма, я скорее намекал на тот факт, что Азазель не перепутал мальчиков, а неправильно рассчитал позиции для себя и для Винчестеров. Он ставил на Сэма, как на короля для своей шахматной позиции, не учитывая тот факт, какое влияние может иметь пешка-Дин. И с точки зрения влияния на Сэма, Дин оказался другой фигурой. Гипотетически, он не мог этого предусмотреть. А, может быть, мог, но не придал значения. Это всё в тему значимости фигуры.


Anarda
Большое спасибо) Про книжку вы хватили)

_________________
loose lips sink ships


06 янв 2011, 11:23
Профиль
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 05 янв 2010, 09:03
Сообщения: 7
Сообщение Re: "И сказал Господь...", Дин/Сэм, AU, R, джаффар
Читала и верила в этих людей.
Легко поверить в город, который так и не принял семью Винчестеров, где мать знает о демонах, а отец крайне странный ветеран.
Ваша история чудесна.

_________________
Я заставлю Фрейда плакать!


06 янв 2011, 22:22
Профиль
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 02 ноя 2010, 01:41
Сообщения: 433
Сообщение Re: "И сказал Господь...", Дин/Сэм, AU, R, джаффар
джаффар
спасибо тебе за еще один мощный текст, кэп. Честно, читала по чуть-чуть, дней пять-шесть, кушала маленькими дозами, чтобы не задохнуться. Ты мастер своего дела. Подробнее, отпишусь у себя в дневнике)
скунс
оо, сражена вашим артом. Как ни странно, больше всего понравился самый последний, баннер и разделители. :heart:

_________________
I've been abducted and you're banging patchouli(c)


06 янв 2011, 23:04
Профиль WWW
Сообщение Re: "И сказал Господь...", Дин/Сэм, AU, R, джаффар
Джаффар, еще одна поразительная сверхъестественная вселенная "от тебя", как всегда, неповторимая и узнаваемая. Это правда здорово и просто "затягивает" внутрь при чтении.
Но, как, смею надеяться, и некоторых других твои читателей, меня снедает ностальгия по романтическому трагизму солнечного стояка. И - раззумеется, безосновательное ИМХО - от сокращения объемов вложенной ненормативной лексики эпичность бы не пострадала, чесслово. )


07 янв 2011, 01:47
Администратор
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 22 май 2008, 23:27
Сообщения: 852
Сообщение Re: "И сказал Господь...", Дин/Сэм, AU, R, джаффар
Очень понравилась история, и этот такой прорисованный, физически ощутимый мир, наполненный кучей мелких деталей, и эта версия братьев, узнаваемая и правильная.

_________________
Если бы я знал ответы на все вопросы, я бы преподавал теологию в Париже (с) Умберто Эко


07 янв 2011, 01:48
Профиль WWW
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 04 сен 2010, 11:25
Сообщения: 26
Сообщение Re: "И сказал Господь...", Дин/Сэм, AU, R, джаффар
Наутиз
Отец очень сглаженный ветеран)
Спасибо вам большое!

Erynia
Да, множество тыщ знаков, это нудно и долго.
Спасибо, брось потом ссылку, если не затруднит.

Гость
Жирный пласт ненормативной лексики родной дом автора. Без него он гол, наг и убог. Так уж получилось ^^
Не сращиваю, о каких вы стояках, но спасибо за отзыв.

moody flooder
Крайне рад, что понравилось)

_________________
loose lips sink ships


09 янв 2011, 06:52
Профиль

Зарегистрирован: 02 май 2009, 15:35
Сообщения: 47
Сообщение Re: "И сказал Господь...", Дин/Сэм, AU, R, джаффар
они у тебя всегда какие-то правильные получаются. ну, мне так кажется :) или я просто вижу то, что хочу))
спасибо
:heart:
а про книжку Анарда правильно написала... я бы себе как минимум три фика в напечатанном виде заимел, дабы перелистывать иногда.
мы все все-таки в основном пишем Дина и Сэма + вселенную, а ты - вселенную + Дина и Сэма. это комплимент, есличо)
умный отзыв у меня оставить все равно не получится, я ткскзть померкну на фоне, посему и не пытаюсь)))
а огонь очень-очень физический вышел, самая четкая картинка. я их далеко не всегда вижу.
сорри за сумбур, еще сплю, видимо.


15 янв 2011, 21:47
Профиль
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 04 сен 2010, 11:25
Сообщения: 26
Сообщение Re: "И сказал Господь...", Дин/Сэм, AU, R, джаффар
litta
Спасибо :heart:
Про целлюлозную продукцию я останусь при своём мнении, но мы не будем тут разводить теологический спор о книжном рынке и что, кого, куда.
Ну, если не писать вселенную, то некуда будет впихнуть Дина и Сэма. Ещё раз спасибо)

_________________
loose lips sink ships


17 янв 2011, 16:08
Профиль
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 17 июн 2010, 01:24
Сообщения: 28
Сообщение Re: "И сказал Господь...", Дин/Сэм, AU, R, джаффар
Добрый день, джаффар.
Можно написать Вам в личку?

_________________
пострадавший от эльфов динозавр (с)
http://www.diary.ru/member/?1569439 дата регистрации 17.01.2010


27 апр 2011, 16:55
Профиль
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 12 сен 2009, 15:27
Сообщения: 15
Сообщение Re: "И сказал Господь...", Дин/Сэм, AU, R, джаффар
Бесполезно разводить тут про целлюлозу, правда же.
Вообще давно пора перестать спрашивать автора, что он там хочет. Сел, сваял, напечатал, свободен.

Автор велик, ужасен и экуменичен. И может в общем думать о себе что угодно.
Текст-то по-любому охрененный. Чо уж там.

_________________
keep calm and pray for plagues


05 май 2011, 15:16
Профиль WWW
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 04 сен 2010, 11:25
Сообщения: 26
Сообщение Re: "И сказал Господь...", Дин/Сэм, AU, R, джаффар
dvp
SUDDENLY!

_________________
loose lips sink ships


06 май 2011, 02:45
Профиль
Показать сообщения за:  Поле сортировки  
Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 31 ]  На страницу 1, 2  След.


Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: Yahoo [Bot] и гости: 1


Вы не можете начинать темы
Вы не можете отвечать на сообщения
Вы не можете редактировать свои сообщения
Вы не можете удалять свои сообщения
Вы не можете добавлять вложения

Найти:
Перейти:  
Powered by phpBB © phpBB Group.
Designed by Vjacheslav Trushkin for Free Forums/DivisionCore.
Русская поддержка phpBB
[ Time : 0.068s | 18 Queries | GZIP : Off ]