Новости

Биг-Бэнг-2017 здесь :)

Изображение С Новым Годом и Рождеством! Изображение

Изображение

Текущее время: 21 янв 2018, 14:32




Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 47 ]  На страницу 1, 2  След.
"Вавилонская библиотека". Сехмет, LenaElansed 
Автор Сообщение
Альтернативная ветвь фандома
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 09 июл 2008, 01:52
Сообщения: 125
Откуда: Москва
Сообщение "Вавилонская библиотека". Сехмет, LenaElansed
Изображение

Название: Вавилонская библиотека
Автор: Сехмет
Фанартист: LenaElansed
Категория: слэш, джен
Пейринг/персонажи: Гордон/Кубрик, Азазель/Джон, О., пастор Джим, Аластор, Захария, Чак, прочие
Жанр: ангст, экшн, отчасти ретейлтнг
Рейтинг: R/NC-17
Предупреждения: AU, возможно ООС, мпрег, насилие, изнасилование, смерть персонажей и вообще некоторое количество тревожащих тем и изображений, немного нецензурщины
Дисклеймер: все принадлежит создателям сериала и авторам цитируемых и ретейлингуемых произведений, я – просто бедный кролик

Саммари: Шестнадцатого апреля двухтысячного года Кейн Уилбрук, провинциальный библиотекарь, вошел в закусочную, находящуюся в центре Кайовы, штат Колорадо, и открыл огонь из дробовика. Пятого октября две тысячи третьего года, в Джексонвилле, штат Флорида, между Гордоном Уокером и Джоном Винчестером, во время совместной охоты на вампиров, произошел инцидент, о котором они оба впоследствии постарались забыть. Восемнадцатого июня тысяча девятьсот девяносто девятого года на пороге церкви, где служил преподобный Джеймс Мерфи, в городе Блу-Эрт в Миннесоте, появились два незваных, но едва ли неожиданных гостя.
Истории могут быть не связаны между собой, ни местами, ни именами, ни лицами, но именно они, в конце концов, складываются в единую историю, стягивающую весь мир, не давая ему рассыпаться.

Скачать: pdf 8500 кб, doc (с иллюстрациями) 17400 кб

От автора: хочу поблагодарить тех, кто морально помог мне в процессе написания: Меггидо, Хизер и moody flooder, как альфа-читателя, чье мнение, несомненно, придало мне сил, а также Samishige, которая из других фэндомов, но все равно поддержала идею написания текста с этим сюжетом. Спасибо вам всем!

_________________
– You're telling us we're under house arrest?
– No, you're all free to leave whenever you want… but I'll shoot you in the leg.
(«Lost»)


01 дек 2011, 00:04
Профиль
Альтернативная ветвь фандома
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 09 июл 2008, 01:52
Сообщения: 125
Откуда: Москва
Сообщение Re: "Вавилонская библиотека". Сехмет, LenaElansed
– Он меня спросил, знаю ли я, за что Каин Авеля убил.
– И за что?
(к/ф «Остров»)

«No reason to get excited, – the thief, he kindly spoke, –
There are many here among us who feel that life is but a joke.
But you and I, we've been through that, and this is not our fate,
So let us not talk falsely now, the hour is getting late».
(Bob Dylan – «All Along the Watchtower»)


Изображение
Мастер Страшного Суда

Знакомство – самое лучшее начало из всех возможных, самое простое, начало должно быть простым – преподобный Джим Мерфи знает это, и знает, что ему стоит ждать гостей. Он не готовится к их приходу, понимая, что, в сущности, готовиться не к чему.
Они приходят ранним вечером, когда сумерки только-только начинают подкрашивать небо в оттенки фиолетового, и Джим сразу узнает их, и не только потому, что ждал. Они – приметная пара, один одет дорого, но вульгарно и держится развязно и нагло, как сутенер, второй же больше всего напоминает владельца провинциальной автозаправки или разнорабочего из предвыборного ролика республиканцев.
– Здравствуйте, преподобный Мерфи, – произносит с улыбкой первый, и пастор кивает ему в ответ, откладывая Библию, а потом – зная, помня, что старшим демонам не страшны следы святой воды и бумажная пыль церковных книг, учтиво вытирает руки. – Похоже, Вы нас ждали.
Рукопожатия выходят несколько чересчур торопливыми, даже не выглядят дружескими, но библейского грома с небес тоже не слышно.
– И в ночи, и днем жду я слуг врага рода человеческого, как и сказано в писании, – это шутка или что-то похожее на шутку, но Джим никак ее не обозначает, не улыбается и не пожимает плечами, поэтому и демоны оставляют его слова без внимания. – Какими именами мне вас называть?
– Его имя – Аластор, – второй кивает на первого, и тот, привалившись к церковной скамье, поднимает руку с растопыренными пальцами, и это движение похоже на какую-то смесь детского приветствия и угрозы, – а я – именно тот, кто и должен все начать. Аластор – мой помощник, и он сообщит о моем выборе, когда придет время.
Джим кивает. Ему известно и подлинное имя его собеседника, и то, что тот собирается не все начать, а все закончить, и то, что сегодняшний визит ничего не значит: просто немного любопытства и соблюдение обычаев – тоже вежливость, в том смысле, в каком понятие «вежливость» уместно в разговоре о подготовке конца света.
– Прекрасно. Я расскажу Охотнику о нем, – он произносит слово «охотник» таким тоном, что заглавная «о» заметна отчетливее, чем в написанном от руки тексте. – Есть ли что-то еще, что он должен узнать?
– Ну, – Азазель чуть разводит руками, все так же улыбаясь, что только усиливает его сходство с персонажем рекламного ролика или плаката, – время придет скоро, но, думаю, ты знаешь об этом и сам.
Они никогда не встречались лицом к лицу, но о существовании друг друга знают уже давно, есть человек, который любит говорить чужими устами и слушать чужими ушами, и Джим Мерфи не раз пожимал ему руку, а Азазель не раз посылал к нему своих гонцов, своих друзей из Ада, тех, кого называл своими детьми. Глядя на Азазеля, Джим Мерфи думает о противной лезвию Оккама порочности идеи усложнения всего и вся, которую разделяют ангелы и демоны, и люди, которые проводят с ними слишком много времени.
– Где Джон Винчестер и его сыновья? – спрашивает Азазель. Голос у него спокойный, но Джим догадывается, что тот по-настоящему хочет услышать ответ на свой вопрос, на оба своих вопроса – и за этим желанием таится не только заурядное вожделение, вроде того, что приносит на исповедь каждый второй. Незнакомый с неразделенной любовью, радостью редких встреч и воспеваемым в романах ожиданием, он все же понимает, чего хочет Азазель, и не намерен препятствовать ему в утолении этой потребности: это – часть договора, который будет в силе до самого конца. Джим – часть системы общения между мирами, и его церковь – место, где оставляют послания.
– Они ищут тебя в Айове.
– Не найдут, – его голос не звучит насмешливо, но, на этот раз, эти слова – шутка, это слышно в оттенках слов. Кто-то из них троих должен сказать «еще не время», но ни один не говорит, молчание почти становится неловким, как на семейном обеде или корпоративном совещании, после того, как кто-то сказал глупость.
Джим чувствует течение времени, ему не хватает возможности посмотреть на часы. Секунды или минуты точно просыпаются откуда-то сверху, как песок, падают, как капли дождя – возможно, демоны привыкли ждать тысячелетиями, ни одному смертному не сравниться с ними в терпении, даже Джиму. Он думает о том, что может сказать и чего не может, о чудовищах, которые придут неизбежно, чтобы разрушить все – одно из двух: или демоны уже знают, или им не нужно знать, и, потому, они не поверят, изначально защищенные от ужаса перед тем, чего не могут осознать, точно так же, как люди. Он ощущает предчувствие будущего, накатывающее, как волна – и он не препятствует ей, позволяет разлиться, стать прибоем.
– Твоя дочь умрет, – негромко, но отчетливо произносит он. – Дочь, которая убьет меня, умрет, испытывая страшные мучения.
– Я знаю, – кивает Азазель, и, на этот раз, в его голосе есть насмешка, но ее нет в самих словах, он серьезен, хотя и вряд ли будет лить слезы по своей дочери, – мой сын съест ее, чтобы освободиться.
Им больше не о чем говорить – им с самого начала было не о чем говорить – и Азазель кивает, а Аластор снова поднимает руку, на этот раз – в знак прощания. Джим думает о делах, которые ждут его сегодня, о молитвах и духах, и о том, сколько раз должна повториться история, прежде, чем стать истиной. Он знает, что конец света уже был, и будет еще множество раз, он готов к еще множеству встреч и множеству разговоров, но этот разговор окончен. Джим кивает в молчаливом прощании, и подождав секунду, поворачивается к демонам спиной – без страха, но и без наглости, ему больше нечего сказать, незачем говорить.
Спустя пару секунд, он слышит у себя за спиной голос Азазеля:
– А ведь это прекрасная церковь, настоящий кусочек старой Америки, как в кино, – эти слова звучат цитатой из туристической брошюры, может быть в одной из них Азазель их и вычитал. – Мог бы ли я обвенчаться тут с тем, кого любит душа моя?
– Нет, – Джим не оборачивается на эти слова, помня и о том, что разговор окончен, и о том, что с демонами необходимо все доводить до завершения, – это ведь мужчина.
Он слышит их негромкий смех, но все равно не оборачивается, а смех сменяется молчанием, тишиной, потом – звуком шагов. Это не начало конца, не начало истории, потому, что, на самом деле, у нее нет начала, начало может быть только у истории, придуманной человеком, но не у истории, придуманной всем человечеством.

Изображение


Изображение
Как писать книги

Чак Ширли всегда хотел стать писателем, сколько себя помнит – с того момента, как научился читать и разобрал по слогам в потрепанной, еще из отцовского детства, книжке какую-то историю о подростках, охотящихся на призраков. Ему понравился этот сюжет, с самого начала, Чак подумал: вот какими должны быть все книги, вот такие вот я буду писать, когда вырасту.
Именно такие он и пишет.
Когда-то ему казалось, что он действительно сам выдумывает своих персонажей, списывает историю Мэри Кэмбелл с истории своей тетки Марии, которая погибла на пожаре – только ее муж повесился прямо в день похорон, и, чтобы история не осталась без главного героя, Чак заменил ее мужа на старого Винсента Джонса, героя войны, жившего в конце квартала. Когда-то он действительно думал, что Джон Винчестер – производная от Винсента Джонса, во всем, начиная с имени и заканчивая печальным взглядом бродячей собаки, рычащей на каждого чужака – но, потом, роясь в бумагах, Чак узнал, что никакого Винсента Джонса никогда не существовало – он выдумал его, или еще кто-то выдумал его, специально для Чака, и засунул ему в голову, как в фильмах с Киану Ривзом – тот так и не смог выяснить правду.
После этого он каждую секунду ждал, что случится что-нибудь, что объяснит ему все это – ну или что вдруг к нему явятся зеленые человечки с анальным зондом, а, неделю спустя, вслед за ними приедет бригада врачей, которые навсегда отправят его в психушку, где он будет мирно ожидать самоизлечения от шизофрении и писать чертовски скучные записки об операторах-крючколовах, развешивающих человеческие души как мертвых свиней на скотобойне где-то в бесконечно огромном холодильнике, спрятанном в параллельном мире. В конце концов, однажды с ним происходит первое – к нему является пара ангелов в дорогих костюмах, и, в этот момент Чак еще не понимает, что пришельцы, психушка и крючколовы были бы гораздо лучше – но ему потребуется не так уж и много времени, чтобы это понять.
Он не успевает ни пригрозить вызвать полицию, ни предложить гостям выпить по чашечке кофе, только думает: «какого черта происходит?», а потом видит их крылья – темные, полупрозрачные, точно тени, и решает, что наконец-то чокнулся окончательно.
– Здравствуйте, – говорит один из них, тот, что ниже, с масонским перстнем на пальце. – Мы пришли поговорить с Вами насчет Ваших книг.
– Я просто пишу книги, – пожимает плечами Чак, стараясь не моргать. Он понимает, как глупо звучат эти слова, но больше ему сказать нечего. – Книги про приключения, и не знаю, зачем о них говорить.
Крылья ангелов рассеиваются, как дым, когда те, одновременно, одним движением на двоих, садятся на диван, и Чак опускается на край стола, просто чтобы не стоять одному посреди комнаты. Он думает: «хрен ли, собственно – может быть, они и вправду никакие не ангелы, а пришельцы с крыльями, гребаные галлюцинации», он нервничает, у него чешутся руки.
– Не совсем так, – ангел улыбается, и, наклонившись, поднимает с пола листок бумаги, исписанный размашисто, неровно, и читает: – «к нему пришли два ангела, один был одет в кожаную куртку, а другой напоминал дорогого адвоката, и пах одеколоном. Они возникли сами по себе, точно из пустоты, и тот, который выглядел старше и ниже, поздоровался, а другой просто кивнул».
Чак знает, что написано дальше, потому, что он сам это написал, позавчера, среди ночи, поэтому он говорит:
– Хватит. Да, я написал про вас двоих.
– Именно, – смуглый, кудрявый ангел в кожаной куртке, кивает, и хочет сказать что-то еще, но инициативу перехватывает другой:
– Вы пишите правду, до того, как узнаете, что это – правда. Это значит, что Вы – пророк, мистер Ширли, – этот ангел говорит как президент из какого-нибудь боевика: точно бросает каждое слово с высоты Эмпайр-Стейт Билдинга, целясь в голову стоящему внизу собеседнику.
– Как в Библии? – Чак пытается устроиться удобнее, но край стола все равно врезается в его ляжки, а руки чешутся все сильнее, у него точно так же было в школе, когда учитель спрашивал что-то, а Чак не то, чтоб знал ответа, а просто не слышал вопрос.
– Даже лучше.
– И что мне теперь делать? – каждая следующая фраза выходит хуже предыдущей, и Чак всерьез начинает беспокоиться, что к концу разговора у него проявятся все признаки дислексии. «Может быть, это инсульт: сначала галлюцинации, потом – проблемы с речью» – думает он, стараясь не сводить взгляда с визитеров, неподвижных, но выглядящих заинтересованными, точно пара мальчишек, пытающихся поймать банкой жабу; он уверен, что видел крылья, в точности такие, как ему приснились.
– То, что у Вас получается лучше всего, – ангел, который ниже ростом, снова улыбается, и улыбка у него неприятная, он точно собирается съесть Чака живем, и выбирает, с какой части лучше всего начать, – книги о приключениях. Страшные монстры, отважные герои.
– Два брата, – говорит Чак совершенно машинально: он придумал двух братьев, когда понял, что история Джона Винчестера слишком скучная, два брата, два его сына – не выбрасывать же такую интересную завязку со сгоревшей женщиной – смотрелись бы гораздо лучше – какие-нибудь споры, мелкие конфликты, потом – воссоединения, семья, в том виде, в котором у Чака ее толком не было.
– Именно, два брата, их странствия, настоящие чудовища, с которыми им приходится сражаться: вампиры, призраки, оборотни – не стану сочинять за Вас. Сначала, конечно, они должны быть маленькими, как у Отфрида Пройслера, ну а потом, Вы напишите о чудовищах, которые поднимутся из земли и воды в самом конце, чтобы топтать машины и ломать небоскребы, перекусывать, – ангел чуть разводит руками, точно растягивая на пальцах невидимые нити, – линии электропередач. Словом, опишите хаос, вроде того, который бывает в фильмах ужасов.
Чак хочет спросить про то, какую концовку, по их мнению, нужно выбрать для этого жуткого трэша, похожего на фантазии подростка, три раза подряд посмотревшего «Годзиллу против Гомеры» – раз уж они все равно сами заказывают сюжет, но, вместо этого, спрашивает:
– Что будет, если я откажусь писать? Если я буду против?
– Что будет, если капли дождя будут против того, чтобы падать вниз?
Это чертовски исчерпывающий ответ, и Чак узнает эту фразу, она была в одном из его первых рассказов: «если капли дождя откажутся падать вниз, они все равно упадут, только еще и останутся этим недовольны». Так оно и бывает: галлюцинации воруют у шизофреника жизнь, превращая ее в сплошное выполнение приказов взбесившегося подсознания – Чак знает, он об этом читал, когда заподозрил у себя пару психических расстройств пять лет назад.
– Все, что я напишу, станет правдой?
– Все, что Вы напишите – уже правда, хочется Вам того или нет. Каждое слово, которое Вам хочется написать, мистер Ширли – кусочек будущего, которое нельзя изменить. Поэтому Вы опишите дорогу, позвавшую братьев, до того, как они ступят за порог, Вы опишите всех чудовищ за месяцы до того, как те вылезут из глубин. А потом Вы напишите про сам конец света, про битву двух братьев, – ангелы поднимаются с дивана, одновременно, точно кто-то наверху дернул их за ниточки, – Люцифера и Михаила. Так, как сочтете нужным – и, разумеется, про то, как победитель вознаградит тех, кто ему служил, и прогонит чудовищ.
– И что случится после того, как я все это напишу? – спрашивает Чак, по-прежнему стараясь не глядеть своим гостям в глаза, не думать об их крыльях и своих перспективах на дозу галоперидола.
– Разумеется, конец света, – говорит тот, который старше, простым тоном, точно речь идет о воскресном пикнике.
– Все умрут? – спрашивает Чак, и этот вопрос звучит чертовски глупо, но он не может его не задать, не может не повторить: – все умрут?
– Не все. Большинство – возможно, но если убить всех, кто же будет верить в Бога? – говорит темнокожий ангел таким тоном, будто это самое логичное заявление на свете, а потом они оба просто разворачиваются и уходят через входную дверь, и Чак остается сидеть на столе, пытаясь проснуться. Он так никогда и не узнает, как они проникли в дом – через окно, через дымоход, как Санта-Клаус, или как-то еще.
Весь следующий день Чак думает и о самих ангелах, и об их словах, о той самой битве между добром и злом – просто как в кино, причем не с самым оригинальным сюжетом. Он пытается представить себе, как это должно выглядеть, и, в конце концов, ему ночь напролет снятся Мик Джаггер и Мерлин Мэнсон, поющие на одной сцене размером с Килиманджаро, которая дрожит под их ногами, а где-то под ней – люди, множество людей, которых никто не видит и никто не может спасти, но, наверное, они и не хотят, чтобы их спасали, иначе как бы они туда попали, если не по своей воле?
Он продолжает писать, день за днем, страницу за страницей, сначала он думает: «если ты что-то написал, а потом так и случилось, можно ли написать о чем-то так, чтоб оно потом исчезло?», но, позже, перестает так думать, собирает все свои силы, чтобы забыть об ангелах и продолжать просто писать истории, и, в конце концов, у него неплохо получается – до тех пор, пока к нему не приходит человек, считающий нужным напомнить забытое.

Изображение


Изображение
Эй, Нострадамус!

Его зовут Кейн Уилбрук. Шестнадцатого апреля двухтысячного года, около часа дня, Кейн входит в закусочную «Солли и серый кот», в самом центре Кайовы, небольшого городка, находящегося в Колорадо, чуть восточнее Касл-Рока. Кейн молча вскидывает дробовик, доставшийся ему в наследство от отца, и начинает стрелять.
Кейн – местный библиотекарь, иногда замещающий на уроках школьного учителя литературы, и он никогда не ловил себя на дэларджевской жажде чужой крови, никогда не хотел убивать, но, полчаса назад его телом точно завладел кто-то другой, и этот другой захотел перестрелять всех в «Солли и сером коте». Первый выстрел приходится на официантку, с подносом – она падает, роняя чей-то заказ, ошметки ее мяса и осколки кофейных чашек разлетаются по полу. Кейн любил свою жену Джоан и любил свою четырехлетнюю дочку Салли, испуганно забравшуюся к матери на колени – а тот, кто стал Кейном полчаса назад, стреляет Салли в живот, убивая из обеих, Кейн любил своего кузена Питера – но с новым выстрелом мозги Питера забрызгивают стену, а кровь растекается по столу, смешиваясь с пломбиром, который не успела доесть Салли.
С еще двумя нажатиями спускового крючка умирают близнецы Джорданы – резко вскочивший Тед и пытавшийся спрятаться под столом Сэм. Кейн даже не знал, что его пальцы способны двигаться так быстро – но тот, кто стреляет, смог легко перезарядить дробовик между вдохами.
Официантка Сью с ее вечной глупой улыбкой и миллионами пустых сплетен, братья Джорданы, похожие на своего отца, в свое время бившего Кейна в школе, с первого класса по выпускной, Джоан, изменявшая мужу с его кузеном, ни от кого не таясь – за несколько секунд паники и вскриков, Кейн успевает подумать, что, может быть, действительно хотел, в глубине души, застрелить их всех, хотел, даже если и не собирался – а, потом, все заканчивается: из-за самого дальнего столика поднимается мужчина в шляпе и плаще, делает руками странное движение, точно поворачивая гигантский невидимый вентиль, и Кейн теряет сознание, падая на пол, но так и не выпуская дробовика.
Человек в плаще подходит к нему, не обращая внимания на людей, пытающихся понять, стоит ли оставаться на своих местах, или самое время рвануть к выходу, наступая на кровавые лужи, не обращая внимания на все еще дергающиеся трупы. Человек в плаще вскидывает Кейна на плечо, легко, точно куклу, быстрым шагом выходит наружу, и, бросив его на заднее сиденье машины, такой пыльной, что трудно сказать, какого она цвета, уезжает, не дожидаясь приезда полиции – они оба больше никогда не вернутся в Кайову, и Кейна Уилбрука больше никто никогда не назовет Кейном Уилбруком. Он об этом не знает, не думает – загнанный в самый дальний угол собственного разума, он не чувствует собственного тела, не чувствует ничего, а потом будто проваливается под лед, куда-то еще глубже, чем глубоко-глубоко.
Приходя в сознание, он сначала чувствует, что не может пошевелиться, а потом – уже может, он открывает глаза, встает, делает два шага и точно упирается лицом в невидимую стену, от прикосновения к которой в нем опять просыпается то что напало на людей в «Солли и сером коте» – или, может быть, правильнее сказать «тот, кто напал». Он зло рычит, крутится на месте, как овца, больная вертячкой, а Кейн видит стоящего у стены, совсем рядом, незнакомца в длинном плаще и пыльной шляпе – незнакомец усмехается, и говорит:
– Здравствуй, Аластор. Я вижу, Азазель уже сделал выбор, а? Библиотекарь, как это славно, – он делает шаг вперед, становится почти вплотную, и у Кейна начинает чуть болеть голова, не сильно, но очень неприятно – как после целого дня неотрывного чтения или громкой музыки, а потом он чувствует, как его рот раскрывается, язык и губы приходят в движение, тот, кто вселился в него, произносит:
– Он знал, что тебе понравится. Одно чувство юмора на двоих, да?
– Конечно, мы ведь с ним давние знакомые. Что сказали ангелы?
– Они одобрили, – слова щекочут язык и горло, Кейну хочется откашляться, он точно дыма глотнул, ему душно, его тошнит, – так что все по-честному, как и планировалось. Теперь все фигуры выбраны, и можете, наконец, начинать свою игру.
То, что вселилось в Кейна, замолкает, молчит и мужчина в плаще, и сам Кейн начинает молиться – пытается молиться, но слова не склеиваются в предложения, и никак не получается, даже мысленно, сказать «Господи», остаются одни безадресные обороты, просьбы, которые никто не смог бы понять, потому, что даже он сам их едва понимает. Его руки все еще помнят тяжесть обреза, плечо – помнит отдачу, а сам он – помнит утреннее пробуждение, звонок будильника, тепло жены, лежащей рядом. Все его пробуждения, дни и вечера в библиотеке, все сливается воедино, собирается в тучу под названием «прошлое», которая не прольется дождем.
Незнакомец стоит неподвижно, едва заметно улыбаясь, будто ему известны все тайны земные.
– Все, хватит, я понял. Уходи, – говорит он, наконец, после тишины, которая кажется Кейну чудовищно длинной. – Именем Отца, Сына и Святого Духа я отпускаю тебя, демон, изыди.
Кейна всего передергивает, точно от удара током, он встряхивает головой – он сам, а не тот, кто в него вселился – и ощущает тошноту, сильную, почти до боли, он хочет наклониться вперед, но не может, и только раскрывает рот, чувствуя, как горле собирается что-то горячее, точно пар. А потом его рвет – чем-то черным, похожим на дым, который на секунду задерживается в воздухе, прежде, чем развеяться, легко, будто его никогда и не было. Перед глазами у Кейна все плывет, он пошатывается, не сразу понимая, что его тело снова принадлежит только ему самому.
– Кто Вы такой? – все слова кажутся Кейну незнакомыми, точно он читает их по разговорнику, – как Вас зовут?
– Я суеверен, так что предпочитаю не называть свое имя, – усмехается тот, в точности как в разговоре с той тварью, которая только что обратилась в дым, – но друзья называют меня просто Охотник.
– «Охотник» как «охотники за привидениями»? – спрашивает Кейн, вернее – человек, который больше не хочет быть Кейном, и эти слова должны звучать иронично, но в них слышно только отчаянье. Он снова пытается молиться, глядя на незнакомца как на святого – он не считал себя религиозным до этого утра – потому, что еженедельные мессы, чтение молитвы перед обедом и подобные мелочи, сколько бы их не было, это еще не все – но теперь считает, и ему кажется, что он почувствовал бы в этом человеке что-то отличное от остальных, даже если бы не выблевал только что в воздух проклятый черный дым.
– Если угодно, – говорит незнакомец в плаще, и поворачивается к Кейну спиной, собираясь уходить, а тот, все же не выдержавший тяжести усталости, опустившись на колени, вдруг чувствует, что внутри у него что-то начинает клокотать, как закипающая вода, и, только поднеся руку к лицу, понимает, что плачет. Это не слезы горя, горе приходит позже – сейчас его заставляет плакать страх. – Если хочешь, можешь пойти со мной.
Это «если хочешь» – будто ловушка: доверься первому встречному или оставайся здесь, посреди нигде, ожидая пока приедет полиция, чтобы арестовать тебя за убийство шестерых человек. Но Кейн понимает, что уже попался в ловушку, потому, что уже готов молиться на этого человека, и потому, что ни на секунду не усомнился в его реальности, даже усомнившись в реальности остального мира.
– Я отведу тебя в безопасное место, – говорит он, все так же не оборачиваясь, и Кейн судорожно спрашивает себя: идти или не идти, идти или не идти, а потом распрямляется, медленно, потому, что у него кружится голова, и идет, так и не решив, стоит ли это делать.
В этот день, в глубине темных пещер, просыпается, первым из всех чудовищ, Анабот – гигантская жаба, желтая как пляжный песок. Он зевает, как человек, мир скучен для него, потому, что когда-то Анабот знал все тайны земные, забыл их и не хочет, чтобы они воскресали в его памяти – теперь он хочет только разрушать, и ждет своего времени, вместе с другими тварями, более древними, чем ангелы или демоны, более древними, чем все сказки о Боге.

Изображение


Изображение
Трамвай «Желание»

Все охотники знают Гордона Уокера, как все знают и Джона Винчестера, первый – одиночка, второй охотится только с семьей, это их правила – но из каждого правила есть исключение: на охоту за джексонвильскими убийцами они отправляются вдвоем, вернее: один думает, что идет на вампира, другой – на демона, а, потом они сталкиваются и вскоре узнают, что оба правы. Гнездо вампиров в здании старого завода, выглядящего заброшенным, спрятано хорошо, и они успевают не раз и не два косо взглянуть друг на друга – слишком разные методы работы, слишком разные взгляды на то, какой должна быть охота – а когда его находят, там полно не только вампиров, вместе с ними прячется демон, считающий себя чертовски остроумным. На лбу у одержимого вампира вырезан перевернутый крест и стены гнезда изрисованы такими же – это похоже на какой-то молодежный культ убийц, вроде банды Чарльза Мэнсона, собранной из кровососов, еще более чокнутых, озлобленных, отчаянных, чем обычно, и Гордон рвется вперед, такой же чокнутый и озлобленный, как они сами.
Одержимого вожака убивает Джон – сносит голову в несколько ударов, и из перерубленной трахеи быстро вырывается демон – дым жидкий, клубящийся, быстро рассеивается. Гордон – в крови с ног до головы, берсерк на тропе войны, он вытирает лицо подкладкой собственной куртки, и улыбается.
Гордон охотится на вампиров превосходно, он настоящая машина уничтожения, безжалостная и неостановимая – когда-то Джон сам хотел стать таким, пока не понял, что не сможет: есть разница между жестокостью и справедливостью, есть разница между жаждой мести и жаждой крови, слишком мало отличающейся от той, которой страдают сами вампиры. Хотя целеустремленность Гордона вызывает восхищение – многие охотники могут спать по два часа в сутки, иначе им выжить сложно, но Гордон выглядит так, точно не испытывает от этого никаких неудобств, точно для этого он и родился.
Может быть, так оно и есть: некоторые появляются на свет с оружием в руках и всю жизнь ищут, кому принести горе – Гордон нашел, и многим повезло, что он открыл для себя вампиров, а не стал террористом или серийным убийцей: он охотится не ради того, чтобы спасти кого-то от чудовищ, и даже не ради мести – он убивает только потому, что это ему нравится, и убивал бы людей с не меньшим, а может быть и большим удовольствием. Во Вьетнаме такие люди всегда получали одобрение, награды, а потом – пулю в спину от одного из сослуживцев, потому, что все их ненавидели, Джон знает таких людей, он их видел, ненавидел, и он рад, что так и не смог стать одним из них.
Именно такие как Гордон и служат основой для чудовищ, и не только потому, что делают их сильнее, очищая, отсеивая слабых, очищая вид от генетического мусора, как львы делают сильнее антилоп. Чудовища – не побочный продукт эволюции, вампиризм – не редкий штамм гриппа, и оборотни – вовсе не мутанты из фильма «У холмов есть глаза»; все твари, на которых они охотятся – точно порождены их собственной яростью, ненавистью, их собственным страхом. Годы назад один человек, Питер Грэм, сказал Джону: «они творят ровно столько зла, сколько мы больше всего боимся, что они сотворят».
«Это – святая правда. Такая же, как то, что Пресли жив, а МакКартни умер», – добавил Питер таким тоном, что невозможно понять, насколько он серьезен. Джон не уверен, что думает так же, но не уверен и в неправоте Питера: у всякого зла есть начало, и, возможно, самонадеянно полагать, что все оно происходит от человеческих грехов, но это объяснение не хуже возможных прочих.
Вот о чем Джон думает, когда Гордон накидывается на него сзади, бесшумный и резкий, как смерть. Он обхватывает Джона за пояс, и тот, не успев даже вздрогнуть от удивления, ударяет Гордона локтем в живот, а потом, резко развернувшись – бьет в основание шеи. Если бы Джон в этот момент мог думать, он думал бы: какая-то тварь вселилась в Гордона или подменила его – но он не думает, работая машинально. Гордон хватает ртом воздух, улыбается, и снова бросается на него, точно не чувствуя боли, не замечая ударов, может быть, он действительно их не замечает – если это не сам Гордон, а то, что им управляет, держит его, как животное за шкирку. Он уже стер с себя вампирскую кровь, но все равно не выглядит обычным человеком, длинные тени, оставляемые единственной лампой, превращают его лицо в маску. Он бьет Джона в челюсть и с силой впечатывает в стену, вышибая из него дух, чтобы схватить за грудки и бросить на пол, пропустив удар в солнечное сплетение, но даже не вздрогнув.
– Мы ведь назначили друг другу это свидание с первой же встречи, – громко шепчет он, склоняясь ближе, темнота скрывает его лицо, скрывает движения, он пытается дотянуться до Джона, лечь на него, придавить всей тяжестью сильного тела, у него почти выходит сесть верхом, его дыхание совсем близко, он сам совсем близко, но Джон ударяет его в левое ухо, еще раз, еще и еще, так быстро, как только может, со свей силы, до тех пор, пока Гордон не перестает тянуть свои руки к его горлу – а потом резко впечатывает того виском в неровный бетонный пол.
Джон поднимается, а Гордон переворачивается на спину, смотрит на него зло и одурело, точно пьяный или точно как после убийства, а потом улыбается и затихает – его глаза закатываются, ярко-белые в сравнении с коричневой кожей и красной кровью. Это похоже на подставу или дурацкий розыгрыш, но у Джона нет времени на то, чтобы принимать решение: он делает глубокий вдох и произносит слова молитвы:
– Passio Christi, conforta me, o bone lesu, exaudi me, infra tua vulnera absconde me, – читает он, бросая слова, точно мелкие камни, и демон начинает вытекать из лежащего на полу Гордона, из его носа и ушей, точно черная кровь – тот же самый, который был в вампире или другой. Потом он просачивается в пол, точно тот стал пористым, как губка, и исчезает без следа – Гордон тяжело вздыхает, точно почувствовав облегчение, но не возвращается в сознание.
Помня или не помня этот день, больше они не встретятся, и дело не в демоне, а в по-прежнему в методах работы, не в том, что случилось, а в том, каковы они сами, их природа и их предназначение. Джон касается шеи Гордона, проверяя пульс, разворачивается и хочет уйти, но не уходит: он из тех, для кого справедливость выше усталости или страха, поэтому ему легче дотащить Гордона до машины, чтобы потом бросить на автобусной остановке, чем оставить здесь.
Тем же вечером, уже уезжая из Джексонвилля прочь, Джон пытается вспомнить, показалось ему, или, все же, он видел, как глаза Гордона окрасились в желтый цвет – не в черный и даже не в белый – всего на секунду, перед тем, как тот потерял сознание? Джон не знает и не узнает, это может быть паранойя, желание всюду увидеть один источник зол, но это может быть и правдой – даже если так, правда ничего не стоит без понимания: некому сказать, была ли эта встреча простым совпадением, или же демон хотел напомнить о своем существовании, или, может быть, просто хотел того, чего добивался на первый взгляд. Демоны не откликаются на свои имена, если не призовешь их по всем правилам, демоны лгут или уходят от ответа, нельзя найти одного, и узнать от него правду обо всех.

Изображение


Изображение
Полые люди

Незнакомец подсаживается к Джону сразу – без долгого выбора, без оглядывания помещения, и, значит, скорее всего, ему нужен не первый встречный, на которого можно будет вылить ведро проповеднических бредней или жалоб на жизнь – а именно Джон, или, может быть, любой охотник – если кто-то из общих знакомых прислал ему фотографию Джона. Впрочем, второй вариант маловероятен, а третий – этому типу просто по-настоящему все равно, кого сверлить взглядом или с кем говорить – Джон не рассматривает, в конце концов, ко всем случайностям приготовиться невозможно, легче выбирать из понятных вариантов.
Значит, скорее всего, незнакомец – какая-то тварь, например – демон, или другой охотник. Оба варианта не предвещают ничего хорошего, Джон нащупывает в кармане флягу, наполненную святой водой, и решает сыграть в открытую – в провинциальной закусочной не так много народу, чтобы действительно стоило опасаться количества свидетелей, и не так мало, чтобы можно было ими рискнуть.
– Кристо, – негромко, но отчетливо произносит Джон, готовясь к удару, но незнакомец только смаргивает и медленно проговаривает, точно слова даются ему с немалым трудом:
– Вы что-то сказали? – незнакомец по-птичьи склоняет голову набок.
То, что он не отреагировал, на самом деле, ничего не значит – некоторые демоны способны выносить звук имени Божьего, как некоторые выдерживают железо или даже святую воду – Джон никогда не встречал таких, но знает об их существовании, как и о том, что никогда нельзя исключать случайностей и совпадений: незнакомец может быть просто незнакомцем.
– Прекрасный день.
– Во Флориде все дни хороши, – пожимает плечами непрошенный собеседник. Ему лет пятьдесят или чуть меньше, среднего роста, худой, одет неброско и говорит со странным акцентом, который Джону знаком, но тот никак не может его определить: польский? русский?
Они долго молчат – незнакомец жестом подзывает официанта, но тот не торопится, Джон, не сводя взгляда с его глаз и не убирая руки с кармана, в котором лежит фляга, отпивает кофе из большой, тяжелой кружки, пожелтевшей от времени и не слишком тщательного мытья. За окнами тоже все стоит неподвижно – никто не проходит и не проезжает мимо, ветер не касается деревьев, движутся только люди, сидящие за столиками.
– Давно Вы в городе? – спрашивает незнакомец, когда подходит официант, и тот даже не сразу понимает, что вопрос обращен не к нему.
– Несколько дней, и скоро, пожалуй, снова отправлюсь в путь, – Джон рвет омлет вилкой на части, но ко рту ее не подносит.
– Два тоста, картофельное пюре и апельсиновый сок. Вы, наверное, коммивояжер? – фразы почти не разделены, так говорят мертвецы в дешевых фильмах ужасов, фальшивые гадалки, желающие впечатлить клиента и психопаты. Джон поводит плечами, чуть подается назад и отпивает еще кофе, пытаясь понять, кто перед ним: местный псих или чудовище.
– Не совсем.
Наклонившись через стол, незнакомец говорит, еще чуть тише, но и чуть живее:
– Вы ведь охотник, правда? Я сам когда-то был одним из вас.
– Неужели, – произносит Джон, точно передразнивая ровный тон собеседника, и это слово даже не звучит как вопрос.
– Раньше был, а потом – заболел, – он легко пожимает плечами и смотрит в окно, мир за которым все так же неподвижен, а потом переводит взгляд на Джона и повторяет: – заболел.
Официант ставит на стол тарелку с сероватого цвета пюре, незнакомец тут же легко крестит ее, и только потом тянется к солонке. Джон наблюдает за тем, как тот солит пюре, аккуратно его пробует и солит снова – вряд ли демон бы так смог, но это все равно ничего не значит: демоны могли взять его семью в заложники, или, может быть, в этом городе все же хозяйничают ведьмы, и этот тип – как раз из их компании. Лет десять назад в Калифорнии банда чародеев открыла охоту на охотников, четверых ребят убили, и еще двоих – загнали в психушку.
Джон спрашивает себя: где кончается осторожность и начинается чертова паранойя?
Последние месяцы его измотали, он понимает это, как и то, что все поиски, в конце концов, остаются бесплодными. Еще он знает, куда приводит эта дорога: к безумию или смерти, и трудно сказать, что хуже, но остановиться не выйдет, нельзя все бросить, чтобы забыть. Нет общества анонимных охотников для тех, кто хочет завязать с этим делом, как с курением или спиртным, некуда придти и сказать: «здравствуйте, меня зовут Джон и я не могу перестать охотиться за демоном, который убил мою жену», чтобы все хором сказали в ответ: «здравствуй, у нас та же проблема».
Общество анонимных охотников, о, да. Здесь и сейчас он в его филиале.
– Заболели? – он на секунду кладет обе руки на стол, отпивает кофе, а потом снова кладет правую на карман с флягой: даже если хочешь показать расположение, не стоит забывать об осторожности.
– Думаю, я скоро умру, – тянет незнакомец, по-детски размазывая пюре по тарелке. – Просто хотелось с кем-нибудь повидаться из наших, напоследок.
В чем-то его слова – ложь или преувеличение, граничащее с ней, но в чем-то – чистая правда, хотя вряд ли можно с абсолютной точностью отделить одно от другого, только не в том случае, если пытаешься препарировать речи ангела, а незнакомец с серым лицом – именно ангел, чего Джон Винчестер не знает и никогда не узнает, потому, что существование ангелов – тайна для охотников, так повелось издревле.
– У Вас есть дети? У меня были, но их сожрала одна тварь, давно уже, – монотонно произносит ангел, и подносит ко рту вилку с пюре, – я хотел бы жениться, хотел бы, чтобы были еще, но теперь уже поздно.
Реакции на эти слова столь предсказуемы, что могут соперничать в своей скучности со вкусом комковатого пюре. Ангел – его зовут Захария, это имя он получил в Раю много веков назад – чувствует, что пора заканчивать эту встречу, потому, что большего он не добьется, даже если потратит еще целый час. Он может потратить час, потому, что бывают дни, которые растягиваются на целую вечность, будто в черной дыре, и дни, которые летят быстро, как свет. Ангелы умеют чувствовать это просто идеально, пользоваться этим.
Джон Винчестер слишком наблюдателен, играть с ним в гляделки неудобно, но если спросить прямо, он не скажет ни слова, слишком твердый, неразговорчивый и закаленный. Конечно, пытки могут вырвать правду из любого, но простое «расскажите о себе» не стоит пыток – в этом Захария уверен.
– Иногда я очень скучаю по охоте, – Захария отпивает сок, кислый, как слезы блаженного, и ломает надвое тост, не собираясь его есть, глядя Джону прямо в глаза, – по истреблению всей это дряни, всей этой мерзости, от которой можешь очистить мир.
– Значит, Вам это нравилось – убивать их? – спрашивает тот, будто между делом, и это – первая хоть сколько-нибудь неожиданная фраза за весь разговор: внутри нее прячутся сомнения, они всегда интересны, даже если не могут принести пользы. Захария запоминает их, думая о том, насколько больше он мог бы узнать, причиняя боль, и о том, что боли должна быть цена, ей должно быть оправдание.
– Ну, – он легко пожимает плечами, – есть условия, при которых насилие необходимо и полезно, и есть условия, при которых насилие не может дать никаких результатов. Думаю, Вы знаете это ничуть не хуже, чем я.
Это – скорее ответ его собственным мыслям, чем словам Джона, но тот принимает его, понимая как-то по-своему, и кивает.
– Рад был повидаться, – говорит Захария, вставая из-за стола и направляясь к выходу, – жаль, что больше не увидимся.
Он касается пальцами лба Джона, походя, легко, как смахивают в карман мелочь со стола, не тревожась о том, что пара центов может упасть на пол, он уничтожает разом весь разговор – на всякий случай. В памяти Джона останется разве что невкусный кофе и прилипчивый мотив песни, крутящейся в старомодном музыкальном автомате – ему ни к чему пытаться узнать, живет ли во Флориде хоть один бывший охотник. Любая ложь хороша, когда срок ее жизни короток, и она распадается на сотню осколков, теряющихся в окружающем мире, едва выпускаешь ее из рук.
Захария не знает, достаточно ли ему того, что он узнал – ему не удалось увидеть ни одной нити, тянущейся к истинному пороку или истинной добродетели, но отсутствие новостей тоже может быть новостью.
Если бы кто-то спросил его «что за человек этот Винчестер?», Захария произнес бы не одну сотню слов, каждое из которых было бы правдой: отчаявшийся, одержимый, упрямый, грешный, усталый, достойный, недостойный, тот, кто никогда не молился и не будет молиться перед сном, тот кого выбрали демоны. Захария пытается понять, почему выбор демонов, способных руководствоваться и похотью, и алчностью, строить свою победу из чистого греха, стал на этот раз и выбором ангелов, ниспосланным свыше. Он не понимает, хотя знает, что должен понимать: ангелы не должны уступать в своем всезнании демонам.

Изображение


Изображение
Блаженны мертвые

Церковь, святая земля – безопасное место, насколько может быть безопасным хоть одно место на земле – по крайней мере, такова церковь, в которой служит отец Джеймс Мерфи, пастор Джим. Именно поэтому Охотник оставляет Кейна – вернее, не-Кейна, того, кого звали Кейном – здесь, и его действительно никто не ищет, никто не преследует, хотя это не дарует ему радости, не оставляет покоя, но лучшего он не заслуживает и не видит путей, по которым мог бы придти к этому лучшему.
Здесь он узнает о тварях, населяющих землю – и о жмущихся в дальних темных углах, как дикие звери, и о тех, кто соседствует с человеком, точно крысы или тараканы: о призраках, не похожих на кентервильское привидение и о вампирах, у которых мало общего с аристократичностью Дракулы, о кровожадности оборотней, и о том, что существо, вселившееся в него, чтобы устроить бойню в «Солли и сером коте» – это демон, ускользнувший из Ада, чтобы причинять зло всем живущим на земле, без разбора, без выбора жертв. Демона можно вернуть в Ад, но почти невозможно уничтожить – однако, с другими тварями можно бороться, огнем и мечом, солью, святой водой, пулями и словами молитв, нужно лишь знать, как из применить. Обо всем этом Кейн читает в книгах, о существовании которых не знал или которое считал вымыслом, и этому учит его Джим.
Джим порой выглядит беспокойным, точно преступник на допросе – но, на самом деле, у этого человека много, даже слишком много терпения, по крайней мере, так кажется Кейну – а он, библиотекарь, знает о терпении все. «Я больше не библиотекарь» – говорит он сам себе, но слова еще остаются словами, в них нет веры, в нем самом вера по-прежнему есть, хоть он и остался без имени – но этой веры недостаточно, вера не есть сила жизни, но пока человек живет, он во что-нибудь да верит.
В конце концов, Кейн придумывает себе новое имя, чтобы начать с ним новую жизнь, и преподобный Джим, отец Джеймс Мерфи, совершает над ним новое крещение. Он больше не человек без имени, он – Кубрик Абель, именно так будет написано в его новых документах. Когда он говорит о своем новом имени, Джим только кивает и обещает при случае свести с человеком, изготавливающим поддельные документы. Кейн – Абель – не знает, хочет ли он говорить о своем новом имени, о том, из чего он составил его, собрал, как китайскую головоломку.
Кровь убитых на его руках будет свидетельствовать на Страшном Суде – против него самого, а не против демона.
– Я не могу перестать чувствовать себя Каином, – говорит он, все так же глядя в окно.
– Поэтому ты выбрал себе такое имя? – спрашивает Джим, открывая толстую книгу, снятую с полки. – Хочешь перестать быть тем, кем был раньше, превратиться из Каина в Авеля?
– Да, – кивает Кубрик, даже не делая вид, что намерен спорить. – Знаю, это наивно, но мне так легче.
– Будьте просты как голуби, – пожимает плечами Джим, не поднимая взгляда от книги, – Матфей считал, что не так уж плохо быть наивным, как голубь, если при этом можешь оставаться мудрым, как змей.
Кубрик кивает, и больше они никогда не говорят об именах, их значении, о выборе, о подобных вещах. Они вообще говорят меньше, чем могли бы – все, что стоит узнать, Кубрик узнает из книг или просто видит, как духов или обряды, ничем не похожие на мессы. Люди, приходящие к пастору Джиму, редко исповедуются, и забирают облатки для ритуалов, а не ради заключенной в них благодати.
Кубрику кажется, что, пока он обживается в новом имени, точно в новом доме, время меняет свой ход. Он представляет себе время замедляющимся на внутренней стороне, здесь, рядом с ним самим, и ускоряющимся снаружи, где похоронили Джоан, Питера и Салли, где искали их убийцу, бесконечно ксерокопируя его фотографию из городской газеты. Он представляет, как снаружи проходит месяц, пока он точит нож, учится кидать его в цель, точит снова, он представляет себе, как рушатся снаружи царства земные, пока рядом с ним разгорается огонь: все в мире изменчиво, и что-то может меняться быстрее. Он точно сдирает кожу со свей памяти, пытаясь избавиться от прошлого Кейна Уилбрука как от пигментных пятен – «прочь, проклятое пятно» – но исчезают только детали – главное остается, даже забыв все свидания с Джоан, он не может избавиться от памяти обо всех чувствах, которые уже принадлежат другому человеку, уже обесценились, но остались в прошлом, как мухи в янтаре.
Он начинает сражаться с чудовищами просто потому, что в его новом мире это – норма, так принято: если ты знаешь, что где-то есть монстр, тебе нужно найти его и убить, пока он не причинил кому-то вред, как другой монстр причинил вред тебе самому.
Одни называют это охотой, другие – служением, Кубрик старается думать, что для него названия не играют никакой роли, и важно лишь то, что он способен уничтожать подобия того, кто смог уничтожить его жизнь. Дело не в спасении жизней, и ему кажется, что дело и не в мести, а в том, что он может – и, значит, должен, это как истории о людях, уходящих в полицию после смерти родственника или друга.
Его охота – не настоящая охота, он не ищет, а чувствует, не рискует, никогда не удаляется от церкви, и не пытается вступить в разговоры с полицейскими, все еще боясь их. Кубрик знает: он не один из лучших, и никогда не станет таковым, он не хочет быть одним из лучших, и не потому, что не может себя простить, считая недостойным – он прочел за свою жизнь столько книг, что познал в совершенстве потертую истину о том, что не каждый способен быть главным героем. Банальности очень важны, все состоит из них – клише, обычные или вывернутые автором наизнанку, атомы мира, в котором живет Кубрик, составленного из всех прочитанных Уилбруком книг. Книги, газеты, комиксы – кирпичи его стен, страницы – шуршащее небо в вереницах фраз, раскинувшееся над множеством миров, где живут его друзья, которых у него не смогут забрать ни демоны, ни время: как подросток-одиночка он дружит с теми, о ком читал – с капитаном Немо и Джорджем Челленджером, с Вальтером Ковачем и Уиллом Грэмом. Это – не те, кто выбрал бы себе в друзья заурядного библиотекаря или человека, который был заурядным библиотекарем, но Кубрик не спрашивает их, хотя ли они с ним дружить.
Что еще у него есть? Его сны, в которых он слышит голос человека, которого никогда не встречал – в этом Кубрик уверен, как и в том, что ему нравится слышать этот голос: мужской, спокойный, низкий – похожий на рык зверя, уверенного в своей силе, предупреждающего, готового броситься в любой момент, но, все же, не нападающего, пока – не нападающего. Просыпаясь после такого сна, он долго лежит без движения, вслушиваясь в собственный пульс, гулко отдающийся в губах, в паху, в кончиках пальцев.
Кубрику всегда было сложно решить, нравится ему человек или нет, и не только когда дело касалось любовных чувств – он долгое время не понимал, предпочитает ли женщин, как должно, или же греховно склоняется к мужчинам, он так и не смог найти для себя точного ответа на этот вопрос.
Голос не становится тише или громче в зависимости от того, что Кубрик делает или о чем думает в течении дня, и, в конце концов, тот начинает снова верить в то, что сны – порождение подсознательного, а не творение сил, злых или добрых. Эта вера остается с ним, как и голос, как и покой: Кубрику не снятся кошмары, ни о тварях, ради охоты на которых он раз в пару месяцев покидает церковь, ни о прежней жизни, ни о ее конце, ни о том, что будет в конце всех концов.

Изображение


Изображение
Пособник

Из-за его шляпы и плаща со стороны разговор показался бы сценой из вестерна: шериф просит благословения у священника или убийца молит об исповеди. Длинные, нечеткие тени вытягиваются по полу и наползают на скамьи, похожие на демонов или на призраков из мультфильма. Здесь всегда точно что-то не так со временем, оно будто дергается, как нечто живое – у него есть сердцебиение, дыхание, не четкий ход часов, тиканье минутной стрелки, а движения живой плоти. Охотник думает: «как будто каждый, кто здесь побывал, живой или мертвый, оставлял часть своего духа, часть самого себя, пока сама церковь не стала живой, своего рода монстром, собранным из кусочков душ, пытающимся получить еще и еще – из каждого». Он представляет себе тех, кто приходил сюда, чтобы отдать часть себя этому месту, а пастор Джим не представляет себе ничего, молча перебирая четки.
Охотник снимает шляпу, и, глядя в глаза Иисусу на распятии, который повидал больше, чем настоящий Иисус, спрашивает:
– Что говорят демоны?
– Ничего.
– А что говорят духи?
Джим пожимает плечами: Охотник знает демонов не хуже чем он, и даже с духами говорит чаще и легче, каждый разговор в этой церкви – только очередная инсценировка. Конец света разыгрывают, как какую-нибудь средневековую мистерию: детали могут меняться, кто-то может пошутить о том, что пастухи, пришедшие к младенцу Христу, были замешаны в краже овец, или о том, что Давид, став царем, не сразу перестал быть мальчишкой с пращей – но сюжет остается таким же непоколебимым, как сама Библия, непоколебимее камней, на которых стоит церковь.
– Чего ты хочешь на самом деле? – спрашивает он, без нетерпения, даже без любопытства в тоне.
– Конца света, разумеется, – спокойно произносит Охотник, прижимая шляпу к груди. Он – странствующий рыцарь, пропылившийся на американских дорогах, усталый, но никогда не сдающийся: Фрэнк Моррис, Грязный Гарри, наверное о нем уже сочиняют городские легенды, может кто-то видел его мельком и написал роман или нарисовал комикс. Может быть – нет, некоторые герои всегда остаются в тени, как и некоторые чудовища, пока другие входят в легенды, и никто не вспомнит гигантского медведя с севера Германии, хоть он и пожрал больше людей, чем Жеводанский Зверь. Правды об Охотнике Джим не знает, но и не хотел бы знать, потому, что не хочет умножать собственные печали.
Он знает истории других героев, и знает о чудовищах: о том, как из пучин поднимается Маборим, и как с ним сразятся люди, тогда они еще будут верить в силу собственного оружия, сбросят бомбы на широкую чешуйчатую спину Маборима – тот погибнет во вспенившиеся воде и собственной крови, тонущий среди ошметков собственного мяса и обломков костей, но его смерть только сделает сильнее других чудовищ, уничтожать которых будет сначала – гораздо сложнее, потом – просто невозможно.
Джим мог бы узнать каждую грядущую смерть – духи умрущих в будущем равны во всем с духами умерших в прошлом, и через них можно узнавать, каким будет мир завтра или через год. Нельзя поговорить лишь со своим собственным призраком – но слов, которые он слышит от призраков своих друзей и врагов, Джиму достаточно: его жизнь прервет демон, которого позже пожрет Красный Дракон – он станет звеном в пищевой цепочке, ступенью к выходу из Преисподней для самого главного и самого молодого из всех чудовищ.
Судьба, достойная легенд, если вдуматься.
– А как себя чувствует библиотекарь? – это скорее вопрос из чистой вежливости: ни в один из предыдущих визитов Охотник даже не вспомнил об Уилбруке.
– Он больше не библиотекарь, и уверен, что полностью переродился, как феникс, – пожимает плечами Джим. – В остальном с ним все хорошо.
Охотник кивает, с молчаливой улыбкой, разворачивается и уходит – звук шагов в его ковбойских сапогах похож на приглушенный бой часов. Пастор Джим возвращается в свои темные комнаты, чтобы говорить с мертвецами.
Они приходят к нему все – множество лиц и множество душ, печальные и улыбчивые, навсегда застрявшие в одном моменте жизни и способные после смерти обрести свободу. Абель Кубрик и Гордон Уокер, умрущие дважды, Питер Грэм, последние дни которого уже можно легко пересчитать на последние часы, сонмы всех тех, кого растопчет конец света, люди, которые станут пищей для Матери, и люди, души которых станут пищей для Дракона. Один из мертвецов в череде прочих – Адам Миллиган, совсем еще мальчишка, разорванный, но не сожранный трупоедами, четвертый сын Джона Винчестера, лишнее лицо, лишняя судьба.
Это – несчастная потерянная душа, как сотни тысяч по всему миру, и Джим испытывает к ней не больше сочувствия, чем к любой иной, несмотря на то, что этому мальчишке только предстоит умереть, и его дух – просто тень будущего, той его части, которую никому не дано изменить: Адам Миллиган умрет, что бы ни случилось, и лучшее, что может сделать Джим, единственное, что он считает нужным сделать – попытаться спрятать это будущее так, чтобы Джон Винчестер его не увидел, не узнал, не попытался на него повлиять, чтобы спасти обреченного.
Адам Миллиган тянет свои полупрозрачные руки к Джиму, точно пытаясь дотронуться до его лица, но тот остается неподвижным, и, спустя несколько секунд, кажущихся невероятно длинными, Адам исчезает – не так, как исчезают духи, а как видение из будущего – гаснет, как свеча, которую задул ветер. Счастливы те, кто не знает правды, ибо страдания их меньше страданий знающих, счастливы мертвые, ибо их пути уже положен конец, и нет ни возврата для них, ни нового пути – таковы заповеди блаженства пастора Джима, счастливы те, кто следует им. И ублажил он мертвых, которые давно умерли, более живых, которые живут доселе, а блаженнее их обоих тот, кто еще не существовал, кто не видал злых дел, которые делаются под солнцем.

Изображение


Изображение
Все, что ты любил когда-то, ветром унесет

Кубрик никогда прежде не видел этого человека, стоящего у стены, но не прижимающегося к ней – однако, уверен в том, что тот – охотник. Охотники приходят в эту церковь чаще обычных прихожан, и большинство из них старше незнакомца, некоторые – совсем старики, как Питер Грэм, хотя иногда появляются и мальчишки, каждому не больше двадцати пяти, но их куда меньше и они никогда не возвращаются – Кубрик знает имя и инициалы каждого из них, потому, что вырезает их на поминальных свечах, после того, как их духи приходят к Джиму.
– Кто Вы? – спрашивает Кубрик. Незнакомец поворачивается к нему так, точно заметил только сейчас.
– Я пришел к пастору, – произносит он, и Кубрик замирает, узнав голос, который снился ему, не каждую ночь, но не один год. Ему вдруг кажется, что он оказался в пустом зале кинотеатра, и, глядя на экран, ждет, что будет дальше, не понимая, что показывают – триллер, мелодраму, фильм ужасов или комедию с танцами и вечеринками, в конце которой все персонажи забрасывают друг друга едой на свадьбе главной героини.
Кубрик молчит, хотя мог бы сказать, что пастор занят, но предпочитает не говорить, чтобы не слышать ответов, не слышать голос – он не знает, искушение перед ним или просто совпадение, случайность, желание выдать пригрезившееся за действительное. Он – не такой, как пастор Джим, призраки из будущего не приходят к нему, он не знает, что будет дальше, не знает, как этот, еще незнакомый, человек изменит его жизнь – не меньше, чем демон, убивший семью Уилбрука.
– Кто Вы? – повторяет Кубрик.
– Гордон Уокер. Пастор должен был сказать, что я приеду, мы договаривались о встрече.
Никто не договаривается о встречах с пастором Джимом, ему просто стучат в дверь, просто заходят – таковы уж правила.
– Тогда дождитесь его, – Кубрик ждет ответного «а кто Вы?», но не получает его.
Он стоит все так же неподвижно, глядя в глаза Гордону Уокеру, и чувствует что-то, чего не чувствовал уже очень давно – это не тепло внутри, не спокойствие, не магнитное притяжение, не гром и молния под сводом черепа, не одно из этих сотен определений, которые ему попадались в книгах – просто он почти сразу понимает, что хочет остаться рядом с этим человеком, если, конечно, «понимает» – подходящее слово. Ему кажется, что кто-то точно вписал их имена в один заголовок или список действующих лиц пьесы, и, в данный момент, «кто-то» для него значит «Бог».
Когда он не думал о Боге, жил обычной, спокойной жизнью, Бог был для него прост, как прост закон всемирного тяготения, пока ты смотришь лишь на самые простые его проявления, вроде падающих с деревьев созревших яблок. Но Кубрик познал другие грани мира, которых не видел прежде, его вера изменилась, точно потеряв привычную форму, стала аморфной, превратилась в поиск – теперь его Бог больше не живет на тучах с иллюстраций к детской Библии, он может быть похож на писателя, на бродягу, на безработного актера, скитающегося из города в город, а, может быть, на журналиста, или несчастного, застрявшего на необитаемом острове, гениального ученого в тайной лаборатории или убийцу за сотней замков. Он может быть даже похож на самого Кубрика, он может быть похож на Гордона Уокера. Последнее несколько беспокоит Кубрика.
Это – то, что у него есть: теории и системы, параноидальные схемы, включающие в себя новостные выпуски, желтую прессу, Библию, копии средневековых фолиантов, которые во множестве хранятся у пастора Джима. Бог – постоянно меняющийся центр космоса, попускающий совершение грехов, сдерживающий невидимое зло, которое может ворваться в мир, чтобы разрушить его – но, все же, у Бога должно быть воплощение здесь, на земле, для того, чтобы приглядывать за происходящим с близкого расстояния, всевидящее око и пара рук, на тот случай, если ангелы не успеют спасти кого-то, кто должен жить ради грядущих свершений. Бог должен быть не только в нигде и никогда, но и здесь, сейчас, иначе людям самим не удержать плотину, возведенную на пути зла.
Пока Кубрик листает свои мысли, Гордон Уокер достает из внутреннего кармана своей куртки нож – гладкое широкое лезвие, не слишком длинное, отточенное остро, но сам хозяин, похоже, сомневается в его остроте, и, потому, вытаскивает и небольшой точильный камень, чтобы начать совершенствование – движениями вверх-вниз, непристойно ритмичными и слишком громкими для тишины церкви. Кубрик переводит взгляд с рук на шею, потом – на лицо Гордона Уокера, и тот смотрит в ответ, не прерывая движений.
– Позаботься о своем оружии, и оно позаботится о тебе? – спрашивает Кубрик таким тоном, будто речь о домашнем животном, он пытается оживить разговор, истлевший до тишины, хотя и не уверен, что это стоит делать.
– Молох – мой друг, и он хорошо знает свое дело, – Гордон Уокер легко подбрасывает нож, невысоко, точно боясь проявить к нему неуважение. Нож взлетает – быстрый, не блестящий, но точно режущий своей остротой церковный полумрак, а потом ложится в ладонь шершавой рукояткой, удобный и привычный.
– Значит, у Вашего ножа есть имя? – качает головой Кубрик. Он думает о мальчишках-школьниках, дающих до смешного пышные и грозные имена старым перочинным ножам, найденным на помойках и чердаках, а потом, когда приходило время заглядываться на девчонок и просыпаться среди ночи, чувствуя тепло собственной спермы на пижамных штанах – гордые и смешные имена своим членам: Победитель, Гигант или Зверь.
– У всего есть имя, – пожимает плечами Гордон Уокер, – именно так мы и присваиваем разную дрянь – даем ей имя. Хочешь, чтобы что-то стало твоим – назови его, окрести.
У Гордона есть что еще сказать о Молохе и его предшественниках, но он не хочет говорить о своих друзьях с первым встречным, пусть даже тот – тоже охотник или помощник охотника.
Джим приходит, бесшумный, как тень, они оба не сразу замечают, что он рядом, не сразу переводят на него взгляды, как не сразу разделили бы руки при рукопожатии.
– Ты говорил, что у тебя есть дело, – произносит Гордон, минуя приветствие, – по моему профилю.
– Ты не совсем меня понял, Гордон, – Джим чуть склоняет голову, и Кубрик думает, что Бог может быть похожим и на него, и, может быть, он и есть сейчас – Бог, – не то, чтобы мне нужна твоя помощь. Мой друг полагает, что наткнулся на след вампиров, очень быстро качующей группы – он хотел бы их уничтожить, но уверен, что не справится один.
– Вот как.
– Мало практики, он даже из Миннесоты никогда не выезжал, да и работал все больше с призраками. У Абеля хорошая реакция и он умен, но без поддержки не справится.
Нож снова взлетает вверх, чуть поблескивающий, тяжелый, и Гордон Уокер усмехается, ловя его, смотрит на Кубрика, и говорит:
– Тебе повезло, что вампиры – мой профиль, Абель.
«Искуси меня, Господи, и испытай меня, расплавь внутренности мои и сердце мое» – произносит Кубрик мысленно, каждое слово – глоток воды, чуть солоноватой, точно в смеси с потом. Он вспоминает все собранные им за последнюю пару недель доказательства деятельности вампирской банды, постоянно мигрирующей из Миннесоты в Висконсин и обратно – он хотел передать это дело какому-нибудь настоящему охотнику, а Джим отдает это дело вместе с ним самим.
– Кубрик, – поправляет тот, просто чтобы что-то сказать, – раз уж на «ты».
– Как скажешь, – кивает Гордон Уокер. – Все что от тебя нужно – не крутиться под ногами в важные моменты.

Изображение

_________________
– You're telling us we're under house arrest?
– No, you're all free to leave whenever you want… but I'll shoot you in the leg.
(«Lost»)


Последний раз редактировалось Сехмет 02 дек 2011, 14:14, всего редактировалось 1 раз.

01 дек 2011, 00:06
Профиль
Альтернативная ветвь фандома
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 09 июл 2008, 01:52
Сообщения: 125
Откуда: Москва
Сообщение Re: "Вавилонская библиотека". Сехмет, LenaElansed
Изображение
Не отпускай меня

Кубрик входит в давно отписанный на снос дом, несмотря на то, что Гордон Уокер сказал «оставайся здесь» – но тот знает, что приехал сюда не для того, чтобы ждать, не для того, чтобы просто молча смотреть на то, как Гордон Уокер сжимает руль своего старого «форда» – поэтому он берет из багажника обрез, и, заряжая его, переступает порог, уверенный, что с ним не случится ничего дурного, если это не захочет Бог – и если Бог этого захочет, значит не Кубрику пытаться его остановить, пересилить решение свыше.
Сначала он видит только мертвые тела: несколько вампиров, их жертвы – одно тело облеплено мухами с ног до головы – но, потом, поднявшись по узкой лестнице, находит и живых. Сквозь щели между досками, закрывающими окна, света проникает немного, но, сквозь пляски золотистой пыли и полосы темноты, Кубрик видит спину Гордона, поднимающегося от очередного мертвого тела, и видит молодого мужчину, гибкого и бесшумного, крадущегося к нему.
Гордон успевает обернуться на звук – звук шагов Кубрика, а не крадущегося вампира. Может быть, он успел бы и нанести удар, а, может быть, и нет – Кубрик не хочет рисковать чужой жизнью, когда он стреляет, Гордон едва успевает стиснуть губы и зажмуриться. Первый выстрел – восклицательный знак, второй – точка, первый отбрасывает вампира к стене, снося ему верхнюю половину черепа, и это до дрожи похоже на то, что случилось с Питером Маркусом, кузеном Кейна Уилбрука, второй – просто завершает убийство, снося точно так же и низ головы, и это не хуже мачете или топора, только вместо среза, который может быть ровным – точно распустившийся край каната, сплетенного из жил и плоти.
Именно так Кубрик и заслуживает свое право обращаться к Гордону на «ты», и тот, хоть и мог бы сказать – «ты чуть все не испортил, чертов психопатичный церковник», не скажет ничего.
– Не двигайся, – Кубрик вытаскивает из брошенного у стены рюкзака бутылку со святой водой, и Гордон кивает в ответ, не открывая глаз и рта: кровь вампира не должна попасть на слизистые.
Кубрик льет воду из бутылки ему на лицо, а тот сидит неподвижно, терпеливое ожидание и покой, розовые струйки разбавленной крови скапывают, стекают на его одежду, увлекая за собой ошметки мозгов.
– И уста, данные нам для поцелуя, шепчут молитвы битым камням, – тихо произносит Кубрик, сжимая кулак так сильно, что распятие четок, намотанных на запястье, впечатывается в ладонь, но Гордон не слышит его или делает вид, что не слышит.
Он бережно вытаскивает Молоха из деревянной балки, отряхивает лезвие, и молча направляется к машине, Кубрик идет за ним, также ничего не говоря – потому, что есть время словам и время молчанию. Они не произносят ни слова, пока не закрывают за собой дверь мотельного номера – тогда приходит пора откровения, как это бывает в книгах.
– Вампиры забрали мою сестру, – произносит Гордон, таким тоном, будто это самые обычные слова на свете, но Кубрик все равно слышит в них горе, потому, что хочет слышать, – мне пришлось убить ее собственными руками. А кого забрали у тебя?
Кубрик не хочет отвечать, не хочет возвращаться в шестнадцатое апреля двухтысячного, боится даже представить, что снова станет Кейном Уилбруком хоть на секунду, но не ответить Гордону он не может.
– Демоны убили моих жену и дочь. И кузена. Один из них вселился в меня, и застрелил их всех, – его голос тоже звучит спокойно, настолько спокойно, что Кубрик сам не верит в этот тон и эти слова, а потом глядя в глаза Гордону, понимает, что их горе давно уже перестало быть болью, стало памятью, может быть – ненавистью или злобой, может быть даже судьбой, как для Эдмона Дантеса, но ни один из них не может пролить ни слезы по тем, кого потерял. Прошлое стало для него бесплодными землями, где не найти зелени и плодов, но земли эти уже остались позади – и, только теперь, он видит, что есть другие, которые можно возделывать, где можно построить свой дом и свое царство, и править им. Нельзя вечно плакать об ушедших, вечно вспоминать вышибленные выстрелом мозги, даже если их ошметки долетели до твоих ботинок, и, если ты однажды запер дверь за тем, что с тобой случилось, это не значит, что не стоит открывать новые двери.
– У моего ножа есть имя только потому, что у моего первого ножа было имя, и он спас мне жизнь столько раз, что глупость стала суеверием.
Кубрик кивает – сколько охотников, столько и суеверий, собственных маленьких религий, собранных из мелочей: кто-то может спать только спрятавшись в круге из пепла и положив на язык серебряный доллар, кто-то вытатуировывает на коже пентограммы и слова заклинаний, кто-то называет свое оружие именами богов, надеясь, что те примут каждую охоту как жертву в свою честь и защитят, если придет время обратиться к ним за помощью.
Кубрик смотрит Гордону в глаза, и, вдруг, видит, чего тот хочет – точно голос с небес указывает ему. Вокруг разливается жаркий дневной свет, облекая Гордона в сияние, делая его похожим на ангела, облаченного в славу Господню – и Кубрик подается вперед, помня, что если иногда приходит время дать святыню псам, бросить бисер перед свиньями, то может настать и время попытаться псам взять желанное, а Бог не допустит того, что не должно случиться. Гордон – не ангел, человек из плоти, но, как любой охотник, он – подобие ангельское на земле.
Кубрик глубоко вдыхает и целует его в губы – сначала едва не промахивается, но, потом, чуть склонив голову влево, вспоминает, как целовал жену Кейн Уилбрук, и все получается. Гордон стоит неподвижно, точно все прыжки чудовищ с высоких деревьев, все призраки, просачивающиеся сквозь стены, не могут сравниться в своей неожиданности с этим поцелуем. Вернее, дело именно в том, что он ожидал этого, но не того, что его ожидания станут правдой. Кубрику везет, что Гордон успевает приструнить свои рефлексы и не засадить, в ответ на полуобъятья, нож под ребра.
Поцелуй выходит быстрым, хоть и кажется им обоим долгим. Откидываясь назад, Гордон говорит:
– Эй. – Слог повисает в воздухе, пока Кубрик не открывает глаза, отвечая взглядом на взгляд. – Не думал, что ты так сделаешь, черт возьми, совсем не думал.
Кубрику хочется сказать: я и сам не ожидал, что на такое решусь, даже не представлял, будь оно проклято, но все-таки не зря это сделал. Он не говорит, только глубоко вдыхает еще раз, и тоже откидывается назад, удерживаясь от нового поцелуя, потому, что этого достаточно, пока – достаточно, а потом смотрит на Гордона, и понимает, что нет, недостаточно, и тянется за новым поцелуем, в ответ на который Гордон резко хватает его обеими руками за задницу, вжимается пахом в пах.
Вначале оба они возбуждены скорее эмоционально, чем физически, но, потом, тела реагируют как и положено, а Гордон бормочет что-то вроде «вот ведь черт, ни одной резинки с собой», но все равно расстегивает ширинку Кубрика, долго возится с пряжкой собственного ремня, пока Кубрик педантично расстегивает свою рубашку, точно семьянин, уединившийся с супругой. На одноместной кровати им неудобно, но они не опускаются на пол, точно способны двигаться сейчас только навстречу друг другу. Упираясь лбом в плечо Гордона, Кубрик думает о греховности происходящего – даже без содомии, это блуд, порок, грех, а грешникам место в Аду – но эта мысль не останавливает его.
Где-то на другом конце земли просыпается огнедышащий Намтар, похожий на гигантскую крысу в костяных пластинах панциря.
Ночь напролет Кубрику снятся огненный дождь, падающий с небес, и черный песок, в котором вязнут ноги, лес самоубийц на горизонте – но он не просыпается до самого утра.

Изображение

Изображение
Без дна

Пастор Джим Мерфи не первый раз видит ангелов – они всегда пунктуальны, их руки чисты, как и одежда, но видит Бог, лучше иметь дело с демонами: те честнее, от них легко ожидать любую дрянь, потому, что они должны быть олицетворением зла, как в простых книжках для детей и стариков, от ангелов неловко ждать того же, хотя было бы большой ошибкой им доверять. Ангелы не улыбаются, когда не считают это нужным, могут быть обаятельными, как приходящие няни, могут быть жестокими, как оборотни.
– Я слышал, что Вам немало известно о надвигающемся конце света, – говорит один из них, рослый блондин с масонским перстнем на пальце, – Это правда?
Пастор Джим знает, что у ангелов превосходное чутье на ложь, но ему нечего скрывать, он может рассказать все, что ему известно – все, кроме своих догадок, и это не причинит никому вреда.
– Кое-что известно, – кивает он. – Демоны готовятся воскресить Люцифера, сосуд для него уже готов, и скоро узнает о своей судьбе.
Один из ангелов кивает, поправляя манжеты рубашки, и, точно копируя его движение, Джим плотнее оборачивает свое запястье четками.
– И в их планах не наметилось никаких изменений?
– Не думаю, что кто-то или что-то может изменить то, чему суждено случиться, – Джим пожимает плечами. Ангелы смотрят на него испытующе, и любой другой на его месте давно бы уже отвел взгляд, но он чувствует себя слугой божьим даже в большей степени, чем они, хотя, в отличие от них, верит совсем иначе, и одни называли бы его веру бесплодной, а другие – попросту кощунственной, но сам он давно уже знает, что понятие «кощунство» придумано людьми, лишенными фантазии и желания понимать Бога.
– Не уходите от ответа.
– У меня нет ответа, – честно говорит Джим. – Призраки говорят лишь о собственном горе, если кто-то из них и знал, куда и когда решит явиться Люцифер, или кто победит в войне Небес и Ада, то давно уже забыл.
Он спрашивает себя, сказал ли бы он им, если бы знал, где и когда начнут свое шествие по земле демоны? Иногда падшие ангелы кажутся ему более близкими к господней истине, чем эти твари, псы Господни, с жадным любопытством обнюхивающие человеческие души, хоть и говорят, что отрицают ценность земной жизни.
Тот из них, что ниже ростом, толстощекий мексиканец с золотой цепочкой под воротом рубашки, делает резкий шаг вперед, приподняв руки склоняется ближе, угрожая ухватить Джима за грудки или за шею – это любимое развлечение ангелов: игра в хорошего и плохого полицейского, вернее – в спокойного и агрессивного полицейского, ради этого, должно быть, их и распределяют на Небесах по парам.
– Я готов поклясться на Библии, что больше ничего не знаю, – Джим делает шаг назад, и ангел больше не приближается. – Есть пророк, пишущий про тех, кто станет сосудами для Люцифера и Михаила.
– Кто он?
– Я не знаю, у меня нет его имени.
В сущности, он тоже – просто еще один рассказчик историй, и он знает, что большинство историй самих рассказчиков заканчиваются горем или состоят из горя, так случается с каждой Кассандрой – сила пророчеств, разговоры с духами, умение поймать в воздухе отзвук той мелодии, которую самое время сыграть – ничто, в конце концов, не может их спасти, и преподобный Джим Мерфи смирился с этим – он уверен, что для Бога, однажды запустившего этот мир, точно музыкальную шкатулку, и ушедшего прочь, смирение, послушание, вера, добродетели, прославляемые святыми отцами, важны не меньше, чем для Иеговы, каким его представляли себе богословы, так и не вышедшие из тени Ватикана.
Он не гордится совей ролью в конце света, не превозносится, но рад тому, что у него есть – настолько, насколько можно быть радым такой судьбе. Ему жаль ангелов, которые погибнут – потому, что среди них могут быть более достойные, чем те, кого он знает, но скорби по всему миру в нем нет и не может быть, на смену достойным придут достойнейшие, на смену греховному – греховнейшее. Так всегда выходит.
– Кто должен стать сосудами? – рослый ангел снова касается своего перстня.
– Братья Винчестеры. Дин и Сэмуэль, – говорит Джим, вспоминая их отца, и вспоминая их самих, еще подростками, еще детьми.
– Благодарю.
Джим перебирает четки, ангелы не прощаются, просто исчезают: сначала замирают, точно пара манекенов, а потом, когда Джим моргает, рассеиваются, как дым, не остается даже следа.
Что он знает? То, что говорится ему духами из будущего и мертвецами из прошлого, то, что он прочитал в старых книгах: если бы религия была квантовой физикой, то конец света был бы большим взрывом, в котором рождаются новые миры – атомы остаются прежними, но складываются в новые формы, или, может быть, формы остаются прежними, но меняются все детали, из которых они состоят.
Он знает, что люди сами предрекли конец света, но считает, что так и должно быть – как бы ни сложилась развязка, она зависит от персонажей в не меньшей, а, может быть, и в гораздо большей степени, чем от автора, они выстраивают череду своих поступков, своих решений, делая тот или иной финал невозможным или наиболее вероятным. Конец света устраивают не только те, кто пишет истории, но и те, про кого они написаны, их судьбы путаются, переплетаются, кто-то может сочинить историю о другом сочинителе историй.
Так или иначе, рано или поздно, наступает конец.

Изображение


Изображение
Отныне и вовек

Те, кому суждено однажды быть вместе, будут вместе до конца: как братья и сестры, как отцы и сыновья. Между Городом и Кубриком нет родства, но они едины, как вода и мука уже замешанные в тесто облаток.
Они охотятся вместе – Гордон не сказал бы, что они напарники, но лучших слов у него нет, Кубрик мог бы найти их, но не хочет – на разных тварей. Раньше Гордон почти всегда брался за дело, только если был уверен, что, в конце концов, столкнется нос к носу с вампиром, но Кубрик не пропускает ни призраков, ни колдунов – все они равны перед карающей рукой Бога, и, значит, равны для Кубрика. Он забирает трейлер одного мертвого хиппи, ставшего призраком, заливает его святой водой, засыпает солью, перевернув вверх дном превращает в храм своего собственного Бога, безымянного, многоликого, посылающего эпидемии и катастрофы в наказание грешникам, но любящего своих детей. Трейлер нравится Гордону, настолько, что он оставляет свою машину где-то у обочины – теперь, всякий раз, когда он хочет побыть один, ему приходится искать новую.
Они не говорят о любви, она для них не безусловна и не изначальна, как и само партнерство. Однажды Гордон говорит:
– Я читал Библию, и не один раз. Я знаю про Бога достаточно.
– Неужели? – Кубрик поворачивается к нему всем телом, смотрит в глаза.
– Он не хотел, чтобы люди стали сильными, он даже разобщил их, смешав языки, только потому, что боялся собственных творений. И после этого я должен его чтить? – спрашивает Гордон с едва заметной улыбкой. Кубрик делает глубокий вдох, а потом – ударяет Гордона по лицу, его кулак приходится на скулу, запястье – впечатывается в нижнюю губу, и Кубрик чувствует, как в нее впивается клык.
Гордон перехватывает его руку, сдавливая запястье, и тут же стискивает вторую, прежде, чем Кубрик успевает замахнуться, и тому остается только стоять и смотреть – на Гордона, на то, как тот сплевывает кровь – потому, что нельзя ударять еще раз, только не сейчас: коленом в яйца или лбом в нос, совсем просто, но сейчас вовсе не нужно.
А потом они вместе – Кубрик читал в своих книгах множество слов и понятий, в которые облекался секс: «трахаться», «совокупляться», «сходиться», «заниматься любовью», «кувыркаться», но для того, что Кейн делал со своей женой, не подходило в его понимании ни одно из этих слов, процесс оставался на грани разных форм и значений – а для того, чем Кубрик занимается с Гордоном, когда они запирают изнутри дверь трейлера, или – редко, месяц от месяца все реже – закрываются в гостиничном номере, точно подходят все определения сразу.
По крайней мере, так написал бы Кубрик в своем дневнике, если бы вел дневник. Семантика становится для него родом гадания, тонкости различий в значениях синонимов – как тонкости прочтения арканов таро или рун. Прикусывая зубами мочку уха Гордона, он думает о словах и значениях слов, и о том, как много значения он этим придает значениям, пытаясь удержать бешенный темп, задаваемый Гордоном – тот не умеет по-медленному, точно всегда спешит – он вдруг чувствует слова вокруг себя, в самом себе, осознает шершавость простыни или шум дождя за окном словами, а не ощущениями. Они сливаются воедино, точно сточки текста, размытого дождем – и когда Кубрик лежит на спине, вжимаемый в матрас телом Гордона, и когда пристраивается к нему сзади, видя шрамы на лопатках, мелкие, рваные, не похожие на вязь защитных символов, покрывающих грудь и плечи.
Эти символы вырезаны ножом по имени Анубис, десять лет назад. Новый нож – купленный после того, как Молох провалился между досок пирса, облюбованного сиреной – Гордон называет Иовом. На лезвии Иова многострадального – крупная выщерблина, рукоятка заменялась уже дважды, но пока нож жив, Гордон не может просто выбросить его.
Они меняют друг друга, оставаясь непохожими, как скальпель и гранитное надгробье – Гордон смиряется с тем, что он больше не одиночка, на сколько бы миль западу или востоку он ни отъехал на очередной взятой напрокат, угнанной, купленной машине, ему все равно предстоит вернуться, и не только потому, что теперь есть кому его ждать, а потому, что и сам он ждет возможности вернуться.
Однажды Кубрик встречает старого знакомого – демона, развлечения ради устроившего резню в мэнской провинции: убийства каждые пять дней, в разных районах, и фотографии с мест убийств похожи на кадры из фильмов ужасов – сложное дело для полиции, но простое для того, кто знает, где стоит искать: в конце концов, след заводит их в местный парк – не слишком ухоженный, пустующий ночами, идеальное место, чтобы прятаться, подходящее, чтобы устроить засаду, и все выходит даже чересчур легко – заметив незнакомцев, демон следует за ними, до тех пор, пока не оказывается ловушке, вырезанной на земле, незаметной среди травы.
– Надо же, – только говорит демон. У него слишком горделивая осанка для тела бродяги, запаха грязной одежды, рук, забинтованных старой тряпкой, – пара охотников в сумрачном лесу.
Кубрик смотрит этому демону в лицо, и узнает его, хотя никогда прежде не видел иначе, чем в форме черного дыма – просто он точно отличается чем-то от остальных, чудовище не такое, как прочие, со своим запахом, со своими манерами. Вот он – тот, кто убил жену и дочь Кейна Уилбрука, тот, кто сделал его Кубриком Абелем. Гордон смотрит на демона иначе, или Кубрику кажется, что иначе.
– Знаешь, когда-то, – говорит демон, – я был охотником, таким же как ты, Кейн. И у меня был напарник, близкий друг, которому я доверял больше, чем самому себе, в которого верил не меньше, чем в Бога – точно так же, как и у тебя. И знаешь, что случилось потом?
Кубрик хотел бы не слышать всего этого, но не может заткнуть уши, не может уйти, и все, что ему остается – пытаться не обращать внимания.
– Его убили. Многих из нас убивают, в этом нет ничего неожиданного, согласись. И после его смерти я пошел на перекресток, чтобы продать свою душу демонам, – он улыбается, точно воспоминание о сделке причиняет ему невероятное удовольствие, – один из них забрал ее в обмен на жизнь моего друга. И, поверь мне, то, что делают с охотниками в Аду – гораздо хуже, чем то, что делают с пленными солдатами или с полицейскими, попавшими за решетку.
Голос демона, ровный и спокойный, течет медленно, точно мед, и Кубрик ненавидит каждое его слово, еще сильнее хочет перестать его слышать. Он бросает в демона слова молитвы, как бросил бы камни – и, прежде чем выйти из тела своего носителя, демон смеется, искренне и звонко, ликуя. Гордон не знает, что это за тварь, видит обычного демона, каких уже изгонял, не раз и не два – и Кубрик вряд ли сможет ему объяснить, почему так уверен, что эта тварь уходит подстегиваемая лишь собственными желаниями, а не словами обряда.
Они оставляют неподвижное тело бродяги в парке, только оттаскивают на одну из скамей, подальше от вырезанной на земле ловушки – этому городу не хватало только слухов о сатанистах, совершающих человеческие жертвоприношения – а потом уходят, ни о чем не говоря, тихие, как тени.
Места для двоих в трейлере слишком мало, кровать узка, и, на этот раз, Кубрик уступает ее Гордону, а сам долго лежит неподвижно на застеленном собственной курткой полу, перебирая слова молитв и псалмов как четки: «да будет избавление от вожделения и похоти твердой защитой от всех врагов», «за любовь мою они поднимают вражду на меня – а я молюсь». Он не чувствует покоя, ни внутри себя, ни приходящего с молитвой извне, впервые за долгое время.

Изображение


Изображение
Заводной апельсин

Смерть Джона Винчестера похожа на быструю потерю сознания, а его Ад не напоминает ночной кошмар, вот о чем он думает, открывая глаза и поднимаясь с колен – зелень травы, аккуратный гравий дорожки и чистый дом в ее конце скорее наводят на мысль о Рае, но острые камни болезненно впиваются в голую кожу, а невидимое солнце слепит глаза, рассеивая возможные иллюзии. Джон, полностью раздетый, голый, как труп в морге или новорожденный младенец, встает во весь рост и идет к дому – потому, что не хочет просто стоять и ждать, пока что-то случится. Он чувствует, что может идти вперед, может остановиться, но когда он пытается повернуть назад, ноги точно врастают в гравий дорожки – это гораздо хуже, чем просто беспомощность – тот, кто это придумал, любит делать вид, что оставляет за жертвой право выбора, и Джон прекрасно знает, с кем имеет дело.
Не чувствуя страха, он приближается к дому, медленно открывает дверь и входит.
Холл пуст, но в гостиной его ждут демоны, они сидят за обеденным столом, втроем – двое одеты как на праздник, хоть и напоминают скорее барменов или сутенеров: слишком много наглости, слишком много деланности во всем их лоске, любой бы понял, что даже если они и не снимают эти одежды и эти лица, те все равно остаются только масками. Азазель, сидящий между ними – как незваный гость на празднике, с будничным лицом, в буднично-мятой рубашке и старых брюках, он первым поднимается и идет навстречу.
– Не волнуйся, – говорит он спокойно, точно приветствуя старого друга, и, может быть, именно так его слова и должны звучать, после того, как Джон продал ему душу. – Мы лишили тебя способности сопротивляться вовсе не ради пыток.
– Хотя мучений будет предостаточно, – с улыбкой произносит демон в полосатом костюме, вставая со своего стула, и Азазель смотрит на него строго, как учитель на школьника, рассказывающего анекдоты прямо на уроке математики.
Джон чувствует, что может способен, но не знает, что может сказать, и стоит ли что-то говорить.
– В Аду много мест, где царят горе и боль, и нет конца плачу и скрежету зубовному, но это – вовсе не одно из них. Я создал его ради любви, – короткая пауза, которую выдерживает Азазель, выглядит невероятно театральной, – моей любви к тебе, сильной, как северный ветер, что выкидывает корабли и китов на берег.
– Он хочет тебя выебать, – серьезным тоном поясняет демон в полосатом костюме, хотя нужды в этих словах нет. Джон думает, что догадывался о чем-то подобном, но это не так: если такие мысли и пришли бы ему в голову, он отогнал бы их.
Третий демон встает, медленно, точно нехотя.
– Познакомься с Кроули, – Азазель кивает в его сторону и демон склоняет голову в насмешливом полупоклоне, – он – демон, подтверждающий сделки, и мне необходимо его присутствие здесь, чтобы он подтвердил мое право на владение твоей душой, засвидетельствовал твое согласие.
– Что, можешь делать со мной все, что угодно только после свадьбы? – Джон чуть склоняет голову, шутка не выглядит настоящей насмешкой, все в ней выдает испуг и беспокойство, которые вот-вот станут настоящим страхом.
Демон в полосатом костюме фыркает:
– Вот видите, шеф, он все прекрасно понимает.
Демон с розой в петлице, улыбающийся неподвижной улыбкой чеширского кота, внимательно смотрит на руки Джона, точно читая невидимые письмена, а потом, повернувшись к Азазелю, кивает:
– Сделка совершена по правилам, так что он весь Ваш. Владейте и распоряжайтесь его душой.
– Спасибо, Кроули. Итак, – Азазель делает шаг вперед, разводя руки для объятий, – возлюбленный мой принадлежит мне, а я ему. И если бы кто давал все богатство дома своего за любовь, он был бы отвергнут с презрением.
Он прижимается к Джону всем телом, нежно целуя в висок, его руки скользят вниз, останавливаясь на пояснице. Краем глаза Джон видит отражение в большом зеркале – это похоже на кадр из мелодрамы, на воссоединение влюбленных, прямо перед тем, как заиграет романтичная музыка и экран целомудренно скроет затемнение – внутри у него все начинает тихо ныть, точно едва зарождающаяся зубная боль охватывает все внутренности; отвратительность ситуации дополняется глупостью, почти гротеском – вот ради этого он продал свою душу и свою жизнь, в конце концов, он не просто проиграет, он сдастся без боя, как слабая женщина.
Демон в полосатом костюме снова фыркает, а второй – смотрит с любопытством ребенка, впервые подглядывающего за взрослыми. Джон не отводит взгляд и не закрывает глаза.
– Именно это, – тепло и щекотно шепчет ему на ухо Азазель, – и пугает тебя сильнее всего, верно? Где-то в глубине души ты очень хотел, чтобы кто-то обнял тебя вот так – не бедная Кейт Миллиган, а кто-то, с кем ты сможешь быть рядом, кто-то, кто доверяет тебе, знает всю правду.
Джон ощущает, как крупный член, стоящий, твердый, упирается в его пах – и, на секунду, снова задается вопросом о том, почему здесь, в Аду, души и духи столь же материальны, как плоть и кость, ничем не похожи на призраков – а, потом, старается не думать, ни о чем, сосредоточиться на прошлом, закрыться, как будто от этого может стать легче.
– По-моему, вам обоим уже не терпится перейти к брачной ночи, – говорит демон в полосатом костюме, и второй, с розой в петлице, усмехается, но Азазель прерывает объятье, медленно пятится, насмешливый и спокойный, как всегда.
– Нет, еще не время.
Он разворачивается и уходит, двое других уходят вместе с ним – один улыбается на прощанье, другой смотрит из-под руки на горизонт, как будто может там что-то увидеть. Джон остается один, окруженный собственным ожиданием.
Он не видит остального Ада, его мир кончается сразу за порогом дома, из окон которого виден идеально подстриженный газон, белый забор – и зеленый луг до горизонта. Здесь никогда не наступает ночь, не бывает вечеров или рассветов, только день, яркий настолько, что, кажется можно ослепнуть – поэтому в окна Джон старается не смотреть.
У него есть домашняя одежда, яркая, как в рекламном ролике, неуловимо неудобная, но Джон все равно носит ее, потому, что выбор невелик – он не хочет оставаться голым, и не потому, что в комнатах холодно. Джон может не есть и не пить, не чувствуя ни жажды, ни голода – но холодильник всегда полон, и это напоминает о старой истории с Персефоной и зернами граната, только без попыток выставить игру в честном свете. Вероятно, если бы эту историю сочинял Азазель, у Аида с самого начала была бы фора в целый ящик гранатов. Библиотека дома полна книг, и тех, которые ему нравились, и тех, которые он не читал, есть даже «Питер Пэн», выглядящий в точности так, как потрепанный томик с яркими с картинками, который Дин читал Сэму вслух, и в нем есть закладка, как раз на том месте, где они остановились, когда эта книга потерялась в каком-то техасском мотеле: там, где Питер просит всех детей спасти Динь-Динь. «Если вы верите в фей – хлопайте в ладоши». Если вы верите в демонов – начертите печать, воскурите благовония и, когда один из них явится, договоритесь о продаже души.
В доме есть и часы, электронные, со светящимися цифрами, они отмеряют минуты и сутки, они идут неправильно, то останавливаясь, то перескакивая назад – хотя, может быть, именно таково время в Аду. Когда Азазель возвращается, уже один, они показывают без пятнадцати минут семь вечера – и, секунду спустя, без пятнадцати минут семь утра, а потом снова останавливаются.
Он кладет руку Джону на плечо, и тот идет за ним – по лестнице вверх, в спальню, зная, что будет дальше, молча, потому, что ему по-прежнему нечего сказать. Комната, в которую он никогда не входит, похожа на ту, что сгорела вместе с Мэри – Джон не знает и не хочет знать, почему она выглядит так: по воле демонов или из-за шутки его собственной памяти. Моргнув, он – секунду, не дольше – видит следы огня на светлых стенах и потолке, слышит вскрик умирающей жены, но наваждение исчезает так же быстро, как появилось.
– Знаешь, а ведь однажды я уже пытался тебя, – Азазель делает неопределенный жест, то ли стискивая, то ли комкая что-то незримое, – соблазнить. Воспользовался телом одного из твоих друзей-охотников, который и сам бы не отказался с тобой поразвлечься. Помнишь?
Джон не хочет помнить, но помнит, в Аду ему вернули все то, что он забыл, пока был жив – случай с Гордоном Уокером, вампира-демона и короткую драку – а потом Азазель целует его в губы и легко толкает в грудь, опрокидывая на кровать.
Ад имеет тысячи обличий, форм – Ад одиночества и Ад зеркал, Ад холода и Ад огня. Есть Ад боли, похожий на фантазии Данте и Доре, но место в котором оказался Джон – все состоит из чудовищно раздутой нежности, вызывающей отвращение, из превращенной в карикатуру идеальной жизни, такой, какой почти была жизнь вместе с Мэри – Ад любви и заботы, унижения и безволия. Джон был готов ко многому – но только не к этому.
Азазель опускается рядом, наваливается сверху с новыми поцелуями и ласками, неистово-нежный, как герой-любовник из бульварного романа – он не такой тяжелый, как Джон себе представлял, хотя куда тяжелее Мэри, Кейт или любой другой женщины из тех, с кем ему доводилось сходиться, он жесткий и сильный – но не слишком сильный, Джон понимает, что если бы тело сейчас его слушалось, он легко скинул бы с себя Азазеля, свернул бы ему шею, впечатал виском в тумбочку, или задушил наволочкой, скрутив ее в жгут, не пришлось бы даже идти на кухню за ножом.
Но у него нет тела, есть только душа, которую он продал, и Азазель в праве владения, стаскивает с него одежду, торопливо, но не грубо, и начинает ощупывать голую кожу – места, где были шрамы, места, где они могли бы быть, места, где волос нет, и где они растут часто и плотно.
– Кудри его волнистые, черные как ворон, – произносит он, – живот его – как изваяние из слоновой кости, обложенное сапфирами. Кто-нибудь говорил тебе, что ты очень красивый, Джон?
Тот думает, что сейчас ему придется что-то на это ответить, произнести какую-нибудь бессмысленную стихотворную тираду, «как прекрасен возлюбленный мой, глаза его – чистое золото», но Азазель позволяет ему молчать, как позволяет и говорить, тогда и то, что хочет Джон – как в готических романах, как в фильмах ужасов: до тех пор, пока остается хоть капля свободы, веришь, что можешь сопротивляться. Джон пытается, надеясь на то, что контроль над ним хоть на миг ослабнет, и, на секунду ему кажется, что все получается, но потом его руки, упершиеся Азазелю в грудь, безвольно скользят вниз, а после – снова поднимаются, уже для объятий, ложатся на плечи, стискивая их, сильно, почти властно.
Азазель, поджав губы, точно пытаясь сдержать улыбку, легко подается назад, и Джон покорно разводит ноги шире – чтобы легче было начать, отвращение постепенно исчезает, остается только ненависть, холодной опухолью вызревающая в нижней части живота, и она не может стать сильнее, даже когда Азазель нашаривает его анус, пропихивает туда два пальца, сначала – сухих, а потом – вытащив, плюет на них и вставляет снова. Теперь он не спешит, а будто нарочно движется как можно медленнее, но даже не пытается быть осторожным, и Джон думает, что, может быть, оно и к лучшему – по крайней мере, ему больно, когда Азазель вгоняется в него, сразу и до конца, так резко, что, наверное, тот и сам должен испытывать боль, если только демоны способны ее испытывать.
– Рука моя распутывает тканные тобой завесы, и нам кровать становится распятьем, – шепчет он в такт движениям, так громко, горячо и близко, что Джона едва не трясет, – согнись, коль больно я вхожу, дугою стань, или иной нелепой формой, чтоб девять месяцев скорее прохромать.
Потом – еще какие-то слова, их слишком много, Азазель произносит их слишком быстро, не в такт своим движениям, и они точно сыплются сверху, как крупный снег – цитаты из «Песни Песен» смешиваются с арабскими стихами, когда он обхватывает ладонью член Джона, а потом, спустя еще два или три резких толчка вперед, все заканчивается, на этот раз, на этот день – заканчивается.
Этот визит оказывается лишь первым в череде многих, Азазель появляется всякий раз, когда часы показывают без пятнадцати семь, и иногда он просто говорит с Джоном, вернее – говорит, пока тот даже не пытается сделать вид, что слушает, и, в такие встречи все может свестись к поцелуям и почти невинным прикосновениям; все как если бы они были супругами, прожившими вместе не один год, уже почти охладевшими друг к другу в постели, но все еще сохранившими обрывки былой страсти и крепкую привязанность друг к другу.
Трахая его, Азазель с каждым разом точно стремится причинять все меньше боли, стремится причинять все больше удовольствия – у него чертовски хорошо получается. Джону неподвластна его душа, и он не может защититься от ласк точно так же, как не смог бы защититься от жестокости, и, здесь, в Аду, нет никакой разницы между унижением и болью.
Иногда к нему приходят другие демоны – те двое, что встретили в этом доме, вместе с Азазелем – но они лишь говорят и смотрят, не касаясь его.
В череде дней, не разделенных ночами, Джон замечает, как меняется – сначала появляется чувство голода, навязчивое и сильное, слишком сильное, и он не может с ним справиться, оно точно становится частью его заключения, как белая ограда и зеленая лужайка, видные из окна дома, как замятые углы страниц «Краткой истории времени», когда он ест, ему во всем мерещится вкус крови и гнили, но сопротивляться голоду Джон не может, как не может сопротивляться похоти Азазеля, как не может уйти. Вскоре приходит тошнота, точно при отравлении, сильная, но не оканчивающаяся рвотой, никогда, сколько бы он ни старался. Позже он видит, что начал набирать вес – тело раздается медленно, но неудобно и как-то неправильно, совсем не так, как незадолго до рождения Сэма, когда Джон, как выражалась Мэри, стал обрастать жирком от безделья.
Азазель тоже замечает это, почти сразу, и ему нравится то, что он видит, распахивая надетый на Джона халат – синий однотонный, плотный, с мелкой вышивкой на рукавах, или белый в розовую полоску, он точно специально выбирает дни так, чтобы они чередовались – проводя раскрытой ладонью по округлившемуся животу, Азазель улыбается.
– Уже заметно, – произносит он, тихим, ласковым тоном, и Джон прекрасно понимает, что это значит, хоть и не хочет понимать. – Он скоро вырастет очень большой, наш мальчик.
У Азазеля есть дети, зачатые и рожденные в Аду, и так Джон узнает, что у них не было матерей.

Изображение


Изображение
Розенкранц и Гильдестерн мертвы

– Слышал анекдот в шестом круге. Христа распяли, прошло три дня, все дела, а он не воскрес – и вот Понтий Пилат утром просыпается, моет руки, и вдруг – голос свыше: «где сын мой возлюбленный?», и Пилат отвечает: «не знаю, я что – сторож сыну твоему?».
Если бы в Аду были вечера, Кроули и Аластор часто проводили бы их вместе – в кошмарах какого-нибудь скопидома, обреченного страдать от золотых иголок под ногтями и серебряных гвоздей в каждом суставе, среди роскоши дорогой мебели, с баром, полным хорошего коньяка, у окна с видом на какой-нибудь английский лес. Вечеров в Аду нет, но они все равно проводят время вместе – дружеские разговоры, споры о политике и старые шутки где-то на границе чужих страданий.
Это – как раз одна из таких встреч.
– Мне не нравится Люцифер, – произносит Кроули, просто, ровным и скучающим тоном, точно говорит о блюде, поданном на обед или фильме, посмотренном неделю назад, но Аластор знает, что сказать сейчас в Аду «мне не нравится Люцифер» – это все равно, что в Германии тридцать девятого года сказать «мне не нравится Гитлер», просто так, в дружеской беседе.
– Покажи мне того, кому он нравится. На самом деле нравится, я имею ввиду, – пожимает плечами Аластор.
У каждого из них – свои желания и свои планы, свой идеальный Ад, чужие страдания и чужое повиновение, собственная власть; одному нравится порядок, другой предпочитает хаос, но это не мешает им считать друг друга лучшими друзьями – если, конечно, в Аду в принципе может существовать такое понятие – «лучшие друзья».
– Если бы меня кто спросил, – продолжает он, – я бы сказал, что от Люцифера тошнит всех, кроме шефа, и даже насчет него я, честно говоря, не уверен.
Он опасается говорить вслух «по мне так шеф не такой дурак, чтобы пытаться освободить Люцифера и начать заварушку с ангелами» – но говорить и не нужно, Кроули и так знает, о чем тот думает. Сам тот думает иначе, уверенный, что Азазель только и жил все тысячи лет ради того, чтобы начать войну, которая разом спалит и Небеса, и Ад, и все, что между ними – просто для того, чтобы всем досадить, просто потому, что даже самые уравновешенные и уверенные в своей правоте лидеры время от времени делают что-то только потому, что могут это сделать: вторгаются в Польшу, травят курдов газом, вряд ли задумываясь о том, действительно ли стоит это делать. По крайней мере, так Кроули видит человеческую историю, и он уверен: в Азазеле больше человеческого, чем в нем самом, больше, чем в любом другом демоне, даже новообращенном.
Он верит, что Азазель может устроить апокалипсис только ради того, чтобы Люцифер подавился своей долгожданной свободой.
– Он знает, что делает.
– У шефа чертова уйма заскоков и все это меня беспокоит, – Аластор засовывает руки в карманы своего потертого комбинезона, сплошь покрытого темными разводами, какие остались бы от крови, хотя он мог бы отчистить их силой одного лишь желания. – Все его увлечения вообще, и Джон Винчестер в частности.
– Неужели?
– То, чего я не понимаю, всегда меня беспокоит, а сдвиги шефа на этом типе я понять не могу.
Это – чистая правда, черт возьми, тут, в Аду тысячи тысяч грешников, но внимание Аластора притягивает именно этот человек, и не только потому, что запретный плод сладок и ключ от запертой комнаты всегда самый тяжелый в связке, но если не хочешь разделить судьбу жены Синей Бороды – помни о том, чего не должен делать, никогда не сходи с тропы.
Он иногда приходит к Джону Винчестеру, чтобы сказать тому – «даже не жди рыцаря на белом коне, некому тебя спасать», если он стоит у порога, «ищешь какой-нибудь любовный роман? да, это подходящее чтиво для скучающей содержанки», если тот перебирает книги в библиотеке, «не налегай на сладкое, если растолстеешь – перестанешь возбуждать шефа и тогда он отдаст тебя мне», если тот ест, пытаясь заглушить все нарастающий голод живущей внутри него твари. Аластор не имеет права прикасаться к нему – ни пускать кровь, ни принуждать к сексу, может только смотреть – или будет наказан.
Аластор готов поклясться на крови Люцифера, что дело не только в Драконе, которому может навредить грубость обращения – может быть даже в чем угодно, только не в драконе.
Азазель говорит: «я хотел бы, чтобы Джон Винчестер любил меня, только потому, что нельзя сделать по-настоящему больно человеку, который тебя ненавидит» – но Аластор не уверен, что тот не кривит душой. Поговорку «демоны лгут» придумали сами демоны – они отлично друг друга знают: в каждой фразе правды ровно столько, чтобы она, как короткое одеяло, не согревала, принося пользу, а только доводила до бешенства своим неудобством.
Аластор достает из кармана монету, подбрасывает ее, еще раз, еще, и ловит, даже не посмотрев, как она падает, вверх орлом или решкой – он сам волен решать.
– У него просто пунктик насчет охотников, ты же знаешь.
– За мной он так не увивался, это я тоже знаю.
– Скажи, что завидуешь этому потрепанному красавчику, которого трахают на голубой простыне, и я потеряю свою веру в Бога, – произносит Кроули таким тоном, будто действительно верит в Бога. Впрочем, может быть, он действительно верит, он из тех, для кого важен порядок: вот исток, порог, отсюда начало всем рекам земным, и вот творец, все создавший в шесть дней, и почивший в седьмой.
Кроули надеется, что однажды сможет повести за собой легионы демонов, против армий людских или ангельских – «да воздаст Господь идущим со мною, а на тех, кто останется, я не злоблюсь» – но он ошибается. Он – из тех, кто любит строить карточные домики и рисовать схемы, но, несмотря на все усердие, он не может разобрать Ад по составляющим, услышать все его ноты – видит границы страхов грешников и планов высших демонов, но неспособен отделить одно от другого, и его собственной власти фантазии хватает лишь на несложный набор пыточных орудий и дорогой костюм: черный пиджак, багровый жилет, вокруг шеи – шелковый платок Сесара-шахматиста, а не галстук. Он не может творить новые отражения Ада, даже не может проникать в большинство из них, всегда остается у верхних пределов – кругов мучений и простых иллюзий.
Аластор не видит механики, но и не хочет видеть, ему нравится изменчивость, нестабильность, то, что Ад похож на чердак заброшенного дома, где никогда не знаешь, что найдешь, каждая душа для него – потерянное сокровище.
У них общее будущее – один будет верен до конца, другой уже начал строить, в тайне от всех, свой план свержения верховных правителей Ада, но оба они все равно станут хворостом в огне Апокалипсиса: из старшего вытянет жизнь Сэм Винчестер, младшего пожрет Красный Дракон, сделает его частью своего собственного тела – своей собственной души, потому, что в Аду душа и плоть едины в своей природе.
– К черту простынь, – Аластор трет лоб тыльной стороной ладони, – на самом деле: к черту. Если ты хочешь поставить опыт по выведению какой-то твари – отлично, ставь, но при чем тут ограничение доступа и эта паршивая теплица? Как будто что изменится, если кто-то из нас разок спустит с Винчестера кожу или покажет ему, что некоторым, в отличие от шефа, нравится брать в постель домашних животных.
– Кто сам себе блаженство не сулил, к чужому счастью остается хладен, – Кроули цитирует нараспев, в его голосе всегда звучит улыбка, и он – как раз из тех, кто любит определенного рода эксперименты, и не прочь использовать в них низших духов, таких, как адские гончие. – По-моему, ты судишь обо всех по себе, а шеф у нас романтик, – он делает неопределенный жест, и Аластор фыркает: это – простой ответ, слишком простой, но, в конце концов, не худший.
Правильный ответ еще проще: Джон Винчестер напоминает Азазелю его собственного отца, который не проводил с сыновьями достаточно времени, был всегда слишком занят, молчал о многом, о чем стоило бы рассказать, а когда такое происходит, из сыновей частенько вырастает что-то не слишком хорошее – серийные убийцы, алкоголики, демоны. Все странные чувства и все желания основаны лишь на чудовищно извращенной временем и усталостью, и самим Адом – потому, что Ад и есть: время и усталость – жажде обращения к образу отца, такой же, как та, что заставила Гамлета убить Клавдия.

Изображение


Изображение
Красный дракон

Джон думает о терпении все то время, пока еще может думать. Существо, гигантской опухолью разросшееся внутри, точно намеренно пытается раздавить его, с каждым днем – все сильнее, и с каждым днем оно все голоднее, все чаще приходит в движение, будто собираясь вырваться наружу, оно требует все больше пищи – которая имеет все более отвратительный вид и запах, и Джон всеми силами пытается не представлять себе, в каких именно полостях его внутренностей оно поселилось, чтобы есть без остатка все, что попадает в его желудок.
Время становится еще иллюзорнее, часы все реже показывают без пятнадцати семь – и Азазель приходит все реже, иногда Джону кажется, что тот не видит его целыми неделями, исчезают и другие демоны, он надеется на то, что брошен, забыт, но знает, что это было бы слишком хорошо, даже несмотря на все растущую тяжесть и тянущую боль внутри – легче нести их в себе, чем терпеть игры Азазеля в неистовую нежность.
Когда он возвращается в последний раз, часы показывают семь ровно. Он берет Джона, охваченного очередным приступом боли, под руку, аккуратно, как если бы действительно заботился о нем, и помогает подняться по лестнице, помогает войти в спальню и лечь на кровать, и Джон думает, что сейчас не стал бы сопротивляться, даже если бы и мог.
– Больно? – с детским любопытством спрашивает Азазель, и тут же, без перехода, добавляет: – знаешь, по-моему, тебе пора рожать.
Он стаскивает с Джона одежду, небрежными, резкими движениями – совсем не так, как делал это обычно, раньше – а тот просто смотрит в потолок: предчувствия чего-то дурного испарились, растаяли вместе с надеждой, некоторые вещи ломают сильнее и быстрее, чем физические страдания, непоправимее, чем страх, он еще пытается сопротивляться тупому смирению, но знает, что вряд ли подержится долго.
– Знаешь, у меня есть небольшой совет: если тебе страшно – просто представь другой мир, какую-нибудь другую историю, и станет легче – так делают дети, и, поверь мне, они не ошибаются: самый лучший способ спрятаться – зажмуриться и поверить, что пока ты никого не видишь, тебя тоже никто не увидит. Представь, что я похож на гигантский живой улей, населенный желтыми глазами, представь, что меня нет, представь, что нет ни алчности, ни голода, что все люди – братья и этот мир принадлежит им всем.
В ответ на эти слова, тварь точно вскидывается, снова выпуская когти.
– Нравится смотреть, да? – Джон делает глубокий вдох. – Поздравляю, ты придумал превосходную пытку, даже не представлял, что у тебя настолько больное воображение.
– Причем тут пытки? Ты правда думаешь, что это все – только для того, чтобы тебя помучить? – фыркает Азазель. – Нет, тогда бы я просто содрал бы с тебя всю кожу и ласково натер бы солью, вот так, – он опускается на кровать рядом с Джоном и гладит того по груди, вверх, до самой шеи. – Или разрезал бы, как твое тело разрезали в морге, набил бы камнями и зашил, как волка в «Красной Шапочке».
Если бы Джон захотел описать свое состояние, описать эти то ли месяцы, то ли годы в Аду, он устал бы искать синонимы к слову «унижение» – потому, что не может вспомнить ничего, кроме унижения. Страдания души, подобные страданиям плоти – ничто, даже те, что причиняет живущая внутри тварь: она царапается и толкается, но это не больнее, чем изнасилование.
– Я мог бы стереть твою память, заставить тебя в меня влюбиться, а потом открыть всю правду, чтобы ты возненавидел сам себя, за то, что спал со мной, но мне был нужен именно этот ребенок, все остальное – не так уж и важно.
Джон сжимается от очередного спазма, и Азазель с улыбкой касается его губ указательным пальцем, точно удерживая от слов:
– Не хочу тебя обидеть, но это правда: как бы я тебя ни любил, но ребенка я ставлю выше чувств. Патриархальные ценности, сам понимаешь – семья, – у него умиротворенный вид счастливого отца, счастливого супруга, и, может быть, именно им он себя сейчас и видит. – Кроме того, я должен завершить историю, в которой прожил так долго.
Спазм нарастает, становится сильнейшей судорогой.
– Это – самое главное: люди придумывают истории, и эти истории движут мир, – Азазель поводит плечами, – в том числе и к концу. Конец света не может прийти до того, как люди этого по-настоящему захотят.
Точно отзываясь на звук голоса отца, существо внутри Джона снова приходит в движение, выпуская когти, и тот, закусив губу, впивается пальцами в простынь – скорее просто машинально, чем пытаясь сдержать вскрик: он давно уже привык к подобным ощущениям, почти забыл о том, какова жизнь без чудовищной тяжести и неспокойных движений внутри.
– Когда истории движутся к концу, это чувствуют все, и ангелы, и демоны. Они не знают, что именно, но что-то заставляет их разыгрывать именно тот сценарий, который люди и ждут. Думаю, так случается каждый раз, снова, и снова, и снова.
– Значит, вот что ты хочешь устроить на самом деле, – Джону вдруг становится душно, он хватает воздух ртом, и запахи – пыль, кровь, его собственный пот – заполняют его изнутри, – конец света. Небо, сворачивающееся, как свиток, ангелы, бросающие виноград на точило гнева божия.
– Откровения Иоанна Богослова, – Азазель произносит это таким тоном, будто каждое слово – лучшая в мире шутка, и ему стоит немалых усилий не рассмеяться. – Большая часть сказанного там – просто украшения, пустые гротескные фантазии эпилептика, страдавшего от галлюцинаций на острове Патмос, но среди них есть один очень важный момент, ради которого стоит прочесть остальное.
Джон чувствует, как существо внутри него начинает двигаться то ли вверх, то ли вглубь, и привычные уколы когтей становятся куда более яростными и точно осмысленными. Он снова ловит воздух ртом, и вдруг понимает, что не может снова стиснуть челюсти или разжать пальцы, понимает, что полностью парализован, а потом внутри у него что-то лопается, как волдырь, заливая все тело пронзительной, незнакомой прежде, болью.
– Красный Дракон и Жена, облаченная в солнце, – шепчет Азазель, заворожено глядя на то, как его дитя прокладывает путь к рождению.
На белой простыне быстро расползаются две кровавые лужи: одна – между ног Джона, а вторая, чуть меньше, под головой, собирается из двух ручейков, от правого и левого углов переполненного рта. Существо лезет наружу, ломая и разрывая все на своем пути, оно впивается в легкие Джона, и тот слышит, сквозь боль и неспособность пошевелиться, треск собственных ребер.
– Все будет не таким долгим и не таким красивым, как в Откровении, но, зато, гораздо правильнее. Одна из самых старых историй – мужчина и женщина, понимаешь? Думаю, да, понимаешь, и гораздо лучше, чем я.
Джон хотел бы не слышать ни слова, слиться в болью и исчезнуть в ней, но Ад не только лишает способности умереть, он освобождает ото всех несовершенств плоти, и никакие мучения не могут ослабить осознания происходящего. Существо внутри замирает, прижавшись к грудине, а потом – впивается в нее зубами, как Чужой, но, сломав ее, не вылезает наружу, а снова опускается вниз, и останавливается, точно утомившись. Захлебываясь и задыхаясь, снова и снова, Джон вспоминает, что «Чужой» – последний фильм, на который он водил Мэри в кино, и она была единственной женщиной в зале, не завизжавшей, даже не вскрикнувшей ни разу за весь фильм – она просто сидела, почти неподвижно, едва заметно улыбаясь, положив голову Джону на плечо, и, иногда, поворачивалась к нему лицом, шептала что-то забавное и дышала в ухо. Так, как сейчас дышит Азазель.
– Он немного устал, но скоро уже вылезет наружу, – снова точно отвечая на звуки голоса, существо приходит в движение, сползает еще ниже и переворачивается. Оно задевает кишки, но боль, точно достигнув предела, острее не становится. – Хотя, конечно, ты едва ли будешь рад появлению на свет нашего мальчика.
Он снова говорит «наш мальчик» с ужасной нежностью, будто и вправду любит эту тварь – а, может быть, и действительно любит.
На земле, в мире живых, точно в ответ на рождение Дракона, просыпаются иные существа, которые куда древнее писания Иоанна Богослова: Гомори и Гамор, Ситри и Элигор – гигантские, бездумные, озлобленные и неуклюжие, они ничем не похожи на ангелов, кормящих точило божественного гнева кровавым виноградом из душ и плоти грешников. Они еще невидимы, на снимках из космоса их прикрывают торнадо и скопления облаков, но уже пришли в движение, уже готовы напасть, чтобы пожрать всех, и праведных, и грешных.
Дракон продолжает свой путь наружу – он проходит, разрывая снова плоть на своем пути, там, где она уже успела срастись, снова впивается в легкие и тычется в ребра, беспомощно-слепой в темноте, а потом подступает к горлу, точно хочет вылезти через рот, завершая все утра, полные чувства дурноты. Но кожа на шее Джона недостаточно прочна, чтобы выдержать такой напор, она лопается, и, вслед за ней, расходятся и жилы, крови на простыне становится еще больше, а, потом, Азазель вытаскивает дракона из зияющей раны, одним плавным, неспешным движением, точно ришту из лопнувшего гнойника.
– Хочешь на него посмотреть?
Дракон – младенец, отдаленно похожий на человеческого, но точно наскоро слепленный из кусков освежеванного мяса, его руки и ноги вывернуты под странными углами, его голова – вытянута, как у ящера, а сзади – Джон успевает заметить, прежде, чем Азазель подхватывает тварь на руки – тянется гибкий хвост, похожий на крысиный, только толще, и тоже лишенный кожи. Он – порожденный двумя мужчинами, появившийся на свет наизнанку – плоть и слово: «противоестественное», он – Красный Дракон, и ему суждено пойти по земле, самым сильными и скорбящим из всех тварей. Ему предстоит странствовать по всем Адам, нападая на грешников, на демонов, выкусывая из них части их посмертных жизней, поедая их души, чтобы, в конце концов, вознестись на землю.
– Конечно, не хочешь. Хотя жаль, что ты отказываешься оценить по достоинству нашего мальчика, он ведь очень важен для истории, не меньше, чем его старшие братья.
Джону кажется, что Азазель готов залезть на него сейчас еще раз, оттрахать, перемазавшись в крови – но тот лишь гладит новорожденного по его уродливой голове, спокойно улыбаясь.
– Знаешь, Джон, – говорит он, любуясь тем, как дракон впивается острыми зубами в его собственное запястье, – я ведь скоро умру. Но это – вовсе не конец истории.
У его истории много ответвлений, много рукавов, ни один из которых не может считаться ни единственным началом, ни единственным концом. Что он мог бы сказать, но не скажет? У него когда-то был старший брат, был любящий строгий отец, были свои представления о том, каким должен быть мир – но сейчас осталось только последнее.
Азазель отворачивается, все так же держа тварь у себя на руках Джон чувствует, что может подняться с постели, и поднимается: внутри у него все ноет, и кровь все еще течет по ногам и по груди, хотя раны, оставленные драконом, должны были уже затянуться. Он не знает, стоит ли пытаться красться, стоит ли пытаться бежать, поэтому просто идет к двери.
– А теперь – беги, возлюбленный мой, говорит ему в спину Азазель, и Джон выходит, через двери спальни, через двери дома, минуя аккуратно подстриженный газон, из Ада нежности в Ад боли, который ничуть не страшнее, и из которого, в конце концов, он сбежит, ненадолго, но, все же, успеет увидеть Рай, прежде, чем тот станет руинами.

Изображение


Изображение
О мышах и людях

Пока Гордон, стараниями братьев Дракона, остается в тюрьме, Охотник ищет Кубрика: движение к движению, стабильность к стабильности, тождественное притягивается так же сильно, как противоположное, стрела не всегда летит в цель, иногда – навстречу другой стреле.
Тюрьма – дом из четырех стен, надежной крыши и отчаянья, от которого не сбежишь, даже если очень хорошо постараешься, или если сам не понимаешь, как глубоко отчаялся. Гордону нужно меньше двух суток, чтобы понять – это не какие-нибудь красивые слова из книжек про крутых парней, а правда, простая, как кусок хлеба или бутылка святой воды. Проблема вовсе не в том, что кто-то пытается ухватить его за зад или засадить под ребра заточку – в сравнении с оборотнями в период гона, заключенные не кажутся такими уж пугающими, к тому же охотники знают больше оттенков значений слова «осторожность», чем большинство людей, даже больше преступников. Проблема в том, что этот мир, раскрашенный отчаяньем в черный и белый, без лишних оттенков, нравится Гордону гораздо больше обычного мира, полного условностей и препятствий – он понимает это почти сразу, не уверенный, что знает, как с этим можно бороться, стоит ли с этим бороться.
Тюрьма – город Дит на земле. Гордон знает, что не попадет в Рай, и может готовиться к Аду прямо сейчас и здесь: насильник над ближним, над естеством, над божеством, не имеет значения, решился ли бы кто-нибудь назвать его героем. Ночами он слышит стоны Бриарея, Антея, Эфиальта заключенных в карцер, глубокий, как Злые Щели, он чувствует взгляды охранников на своей коже, как огненный дождь, опаляющий до кости.
Он предпочитает не помнить о том, как был арестован, не думать о том, что привело его, в конце скитаний, сюда, но не может – он привык искать первопричины, фундаменты, источники всех рек: ничто не случайно, и если судьба от смерти того спасает, кто сам бесстрашен, значит, в тюрьмы попадают те, кто, на самом деле, хочет оказаться за решеткой. Логика его заключений мечется по кругу, без возможности выйти на прямую линию привычных рассуждений, и, в конце концов, он понимает – или просто начинает думать, уже не пытаясь понять, принимает на веру – что в тюрьму его привела не жажда убийства Винчестеров, а именно желание снова стать одиночкой: ни крыши трейлера над головой, ни чужого ожидания за душой, но тюрьма не может его освободить, он все равно заперт в этом ожидании, которое тянется к нему, как нить паутины, и становится больше, чем просто чувством, когда Гордону предоставляется шанс на побег, внезапный, как небесное откровение.
Это похоже на библейскую сцену: оковы рушатся, стены падают – вернее, во время перевозки переворачивается фургон – но все стражи спят, будто ничего не происходит – вернее, все сопровождающие теряют сознание, все, кроме самого молодого, которому руль проламывает грудь – и Гордон не может, да и не хочет упускать такой шанс, хоть и догадывается, что за ним стоит.
Охотники не говорят о таких вещах, но правда в том, что многие из них, рано или поздно, сами приходят на перекрестки, чтобы заключить сделку с демоном, следуют в чащу леса за голосом башни, хоть и знают, что тот приведет их к гибели, или, умирая, становятся призраками, не сдаваясь под конвой жнецов – потому, что если ты знаешь, что существует другой путь, почти незаметный, пролегающий рядом с дорогами, исхоженными обычными людьми, очень сложно не свернуть на него. Не свернуть – все равно, что ездить на подземке, имея машину, все равно, что жить в воздержании с красивой, страстной и любящей женой – то ли святость, то ли глупость, то ли и то, другое разом.
Гордон уходит, потому, что было бы глупо не уйти. Это даже не вопрос выбора, это не решение – любой человек бы ушел, независимо от того, ценит он то, что дает ему тюрьма, или нет: если заключение было ниспослано свыше, значит и шанс на освобождение неслучаен. В книгах не бывает сюжетов, в которых события просто случаются, значит, так должно быть и в жизни, ведь у каждой истории – своя логика и свои отступления от нее.
Он добирается до ближайшей телефонной будки – герой «Несправедливо обвиненного», пародия на пародию – и набирает номер Кубрика, уверенный в том, что тот где-то рядом, и приедет вовремя. Он не ошибается, и им обоим нет нужды тратить время на долгий разговор: Гордон просит – голос его звучит глухо, будто он отвык от произнесения слов – Кубрик приезжает, забирает его, прячет.
Они никогда не заговорят о том, чего это стоило Кубрику, на что он пошел ради того, чтобы освободить Гордона – да, это была слишком большая жертва и слишком большой грех, но в мире, где разговоры о Конце Света давно уже стали чем-то заурядным, любая плата – единственная возможная. Так Гордон кладет первый предел их разговорам, и Кубрик принимает его.
Крепче сжимая обеими руками руль, он думает о том, действительно ли дело только в Гордоне, мог ли бы кто-то еще значить для него столько же, что бы он делал, если бы убил Гордона так же, как Кейн Уилбрук убил свою жену и свою дочь, которых любил всем сердцем, задает себе вопросы, и не может придумать ни одного ответа. Еще один такой вопрос: сделали ли бы он все это, если бы к нему не пришел Охотник, и не потребовал бы немедленного освобождения Гордона любой ценой? Именно так началась эта история: со старого друга, с двойной сделки – услуга за услугу и душа за освобождение; одной причины было бы мало, но вместе они значили достаточно, чтобы привести Кубрика на перекресток.
Демон, заключающий сделки, явился ему в теле мужчины, и это – грубая насмешка, но Кубрик принял ее как часть игры: поцеловать одного мужчину, чтобы спасти другого, вспомнить об изначальности греховности всего, что лежит между ним и Гордоном. Такая же часть игры – вопрос: «и кого же ты хочешь освободить, Абель?» – на который можно было долго искать ответ, но Кубрик выбирает первое, что приходит в голову – «он был моим другом». «Разумеется. Был другом, а потом читали на пару экзорцистские молитвы, но никто из вас не дочитал листа» – сказал демон голосом сладким, как у херувима, но Кубрик промолчал, потому, что у не было подходящего, ни оправданий, ни опровержений, ни слов, которыми он мог бы сказать, что не видит в любви позора – впрочем демон и не ждал ответа, и сделал обещанное, выполнил сделку, не сказав больше ни слова.
Кубрик тоже молчит сейчас: ему не хочется выбирать слова, ни о чем не хочется говорить. Так начинается молчание, окончательно разрушить которое они смогут только после смерти.

Изображение


Изображение
Повесть о двух городах

Встречи на высшем уровне – только предмет ожиданий, независимо от того, каким будет завершение этих встреч – ожиданий сладостных, потому, что каждый уверен в победе своей стороны. Ангелы не обсуждают между собой встречи с демонами, но многие виделись с ними не раз и не два – если уметь искать и знать правильные слова, разговор с демоном станет не сложнее разговора с человеком, Захария и Уриэль знают это, как знает все правила и демон, с которым они встречаются на заброшенном чикагском складе.
– Приветствую.
Когда они смотрят ему в лицо, демон едва слышно хмыкает, и его глаза становятся белыми, как снег или чистая соль. Уриэлю не нравится белизна без зрачков и радужек, в которой не различить взгляда – ему кажется, что это – самое отвратительное в демонах: вечная скрытность, ни одного честного слова, ни одного прямого «да» или «нет», одна лишь вязь из слов, которую можно понять как угодно, а можно и не понять вовсе.
– О чем же угодно говорить воинам Господним? – спрашивает демон, вытаскивая из внутреннего кармана нож-бабочку, и это не угроза, просто ему нечем занять руки – ни четок, ни карандаша, ни хотя бы игральных костей. – Неужели о готовящейся большой вечеринке со встречей братьев на самом высшем уровне?
У тела, в которое он вселился – чистые, белые зубы, но когда демон улыбается, у него выходит уродливый оскал: слишком сильно растянутые губы, слишком неподвижное остальное лицо. Может быть, этот демон не слишком часто покидает Ад – или ему просто все равно, выглядит он похожим на нормального человека или нет, сейчас или всегда – а, может быть, верно это все, вместе, точного ответа ни Уриэль, ни Захария не знают и не хотят знать, и не узнали бы, даже спросив в открытую.
– О конце света, разумеется. Об освобождении Люцифера, и, разумеется, о сосудах для него и Михаила.
– Свяжитесь с братьями Винчестерами, у них есть все подробности
– Один из наших и так с ними, – подает голос Уриэль, – мы хотим выслушать, что нам скажешь ты.
Уриэль выбирает тех, у кого темная кожа – цыган, африканцев, арабов, Захария знает, почему: потому, что тот наречен в честь Уриила, огня божьего, вот и хочет быть похожим на головешку, а не на источник света. У самого Захарии никаких предпочтений нет – его телом на земле были и раскаявшаяся бывшая проститутка, и ученик младших классов, и старый индеец, обратившийся в христианство, ставший проповедником. Сейчас он – бородатый онколог, отец троих детей, многократно спасавший человечески жизни, многократно равнодушно смотревший на смерть, Захарии нравятся такие люди, только от них и есть толк.
– Ни черта интересного я не скажу, – пожимает плечами демон. – Не сказал бы, даже если бы и знал, но мне известно не больше вашего.
– Расскажи, что можешь, – Захария раскрывает ладони, точно демонстрируя свою безоружность, – и мы сами решим, интересно это или нет.
– Я не люблю Люцифера и никогда не относился с уважением к его заскокам, – демон встряхивает головой, – но мой шеф смотрел на вещи иначе, и он сказал, что я должен завершить Апокалипсис, помочь ему со всякими там мелочами. Все.
– Демоны, – Захария усмехается, прислоняясь плечом к стене. – Сначала они считают каждого своего противника дураком, а когда убеждаются, что это не так, они начинают сами прикидываться дурками.
– Вам двоим нужны подробности? Поговорите с Лилит, если сможете ее найти, или поговорите с Люцифером, когда мы общим трудом все-таки втащим его в этот мир – а мы вытащим, и, думаю, вы не станете нам мешать. О планах шефа, да покоиться ему вечно на тростниковых полях, я знаю не больше вашего.
– Тростниковые поля? – Захария то ли вопросительно, то ли насмешливо вскидывает брови.
– Просто поговорка, привязалась от одного парасхита, который прожил в Аду даже дольше меня. Я с ним очень долго работал, прежде, чем добился своего, – это правда. После смерти большинство демонов, как и ангелов, не попадает ни на тростниковые поля, ни к желтым источникам, они просто исчезают, рассеиваясь, как дым.
– Значит, ты – простой честный работяга?
– Именно. Думаете, только вы все – атланты, держащие на плечах мировую гармонию? Ад похож на муравейник, каждый тащит свою соломинку в общую кладовку.
– Как твое имя? – спрашивает Захария, глядя ему в глаза, и те, точно в ответ на этот взгляд, снова становятся человеческими, белизна пропадает мгновенно.
– Аластор. Как дух мщения у Софокла, не как тот парень, который работал с Тони Блэром.
Демон играет своим ножом, подбрасывает и ловит, складывает, чтобы разложить снова, лезвие быстро мелькает между пальцами.
– Я ведь знаю тебя, не так ли? Лучше, чем мог бы знать любого другого демона, – Захария по-птичьи склоняет голову набок.
– Может быть, – кивает Аластор. – Все зависит от того, как смотреть на вещи, но должен сказать, что никогда прежде не видел ангела по имени Захария.
Он не улыбается и эти его слова – чистая правда, Захария никогда не встречал Аластора, они так друг от друга далеки, как только могут быть далеки Небеса и Ад, столько, сколько носят свои имена, но эти имена не всегда им принадлежали, были другие времена.
Итак, вот их история – были двое охотников, не самых удачливых и не самых талантливых, но, все же, они были живы и были вместе, лучшие друзья, с острыми ножами – из железа, из серебра, даже из золота, с солью, заботливо упрятанной в сухих тряпицах – она стоила целое состояние. У них не было лошадей, способных сократить время пути, не было дома, в который можно было бы вернуться, только один из них был грамотным и мог читать книги многочисленных монастырских библиотек, искать в них правду, зато другой по-настоящему верил в Бога. И вот один из них был убит, разорван чудовищами на части, и его друг не смог собрать их все, чтобы сжечь, он и не хотел их собирать – он вышел на перекресток, чтобы продать душу демону. Заключая сделку, он сказал: «пусть мой друг вечно служит Богу, даже и не веря в него» – и, поэтому, когда он умер и попал в Ад, чтобы стать демоном, его друга забрали к себе ангелы, и он стал одним из них.
Все взаимосвязано, все ручьи и все реки текут из одного источника. Сделка, заключенная с демоном не имеет верхнего предела власти в этом мире, пока ее слова не касаются Бога, они могут быть любыми, и они будут исполнены – нет в мире ничего, что было бы неподвластно человеческому желанию. Гамельнский крысолов, короли крыс, живущие в подземельях, истории о тварях – самые древние, самые лучшие, самые страшные, именно поэтому они и бессмертны, твари могут заснуть, могут спрятаться, но никогда не умрут.
– Так я знаю тебя или нет?
– Это как посмотреть. Может быть, дело в том, что у вас память, как у золотой рыбки.
Это правда, ангелам не нужна память, от памяти одна только боль – и, именно поэтому, демоны помнят все. Именно в этом основное отличие – ангелы живут инстинктами и верой, и куски чужих жизней падают в них, как бездонный колодец – а демоны пьют и едят чужие жизни, поворачивая каждый миг острой гранью вверх: то, чего у тебя не было, ты никогда не имел, а то, что у тебя было, то, что есть, ты все равно потерял или потеряешь.
Там, где они прежде охотились вместе, в годы, когда вместо контуров Америки на картах еще выводили слова «здесь живут чудовища», заключенные в извивы щупалец кракенов и кудри нагих русалок, сейчас поднимаются из воды и выходят из-под земли настоящие чудовища.

Изображение

_________________
– You're telling us we're under house arrest?
– No, you're all free to leave whenever you want… but I'll shoot you in the leg.
(«Lost»)


01 дек 2011, 00:08
Профиль
Альтернативная ветвь фандома
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 09 июл 2008, 01:52
Сообщения: 125
Откуда: Москва
Сообщение Re: "Вавилонская библиотека". Сехмет, LenaElansed
Изображение
Кожа для барабана

Смерть всегда мимолетна – пока жизнь длится, время идет, но смерть его останавливает.
Кубрик не успевает почувствовать себя мертвым, не успевает провалиться в небытие Ада, хоть и умирает раньше – а вот Гордон успевает, и, возможно, именно поэтому смерть Кубрика остается временной, обратимой, а смерть Гордона становится абсолютной, неостановимой – он меняется, потому, что не может остаться прежним. Они не никогда не заговорят об этом, потому, что ни один не хочет признавать: «да, я пытался тебя убить», «да, я тебя убил» – и дело даже не в вине, а в том, что, что признание разрушит все, что у них есть, все, о чем они так думают.
Охотник пробуждает их обоих от смертного сна, спустя двадцать один час после того, как их сердца остановились – он прячет их смерть ото всех, кто смог бы ее обнаружить, увозит тела в безопасное место: посреди нигде, на пустыре у заброшенной, мертвой Корнукопии, он вытаскивает их тела из машины, и кладет на землю – кровь уже не течет, потому, что сердца не бьются. Он приставляет оторванную голову Гордона к шее, так аккуратно, как только может.
Охотнику нет нужды читать молитвы или заклинания, он обращается к самому устройству мира, к законам, которые кажутся предначальными, но у которых есть свое начало – нужно лишь смести землю со старинной веры в Лазаря четверодневного и Осириса, воскресающего с каждым разливом Нила, а потом применить эту веру в нужное время и в нужном месте. Это не сложнее, чем изгнать демона или позвать ангела.
Кубрик поднимается первым – сначала перевернувшись на живот, встав на четвереньки, он медленно распрямляется во весь рост, и ощупывает себя, почти машинально – несколько раз касается того места, где была рана, перебирает пальцами окровавленные лоскуты одежды. С ноющей болью во всем теле, точно расходящейся волнами от солнечного сплетения, и головокружением, едва не опрокидывающим его снова на землю, Кубрику смириться легче, чем с потерей нательного креста – цепочка, на которой тот висел, оказалась недостаточно прочной, и тот потерялся, оставшись на полу трейлера.
Он смотрит на Гордона, смотрит ему в лицо, когда тот открывает глаза – длинные зубы, все еще испачканы чьей-то кровью, и Кубрик думает, что сейчас смотрит на человека, чей самый страшный ночной кошмар стал правдой. Он вспоминает заброшенный дом и грязный пол, на котором была нарисована первая ловушка для демонов, что он увидел в своей жизни, вспоминает, как впервые услышал голос Охотника.
– Не время быть мертвым, – говорит тот, и это все, что он говорит, но Кубрику этого достаточно, а Гордону плевать на слова, всегда было плевать. – Вы нужны мне.
Гордон поднимается, резко, одним движением, нечеловечески сильным и быстрым. Кубрик смотрит на него – теперь темная кожа шеи прорезана шрамом, розовым, почти неестественно розовым. Он не знает точно, что оставило рану, превратившуюся в этот след, но догадывается, как Гордон ее получил – охотники отрубают вампирам головы, и Сэм Винчестер – охотник, а Гордон – вампир. Он пытается смотреть на вещи иначе: Сэм Винчестер – демон, вернее – зародыш демона, почему-то созревающий не в Аду, но на земле, а Гордон – охотник, должен уничтожать демонов, и не его вина, что он был убит, это оправдание звучит почти идеально, но Кубрик видит все его слабые места, и знает, что врать самому себе нет никакого смысла – некого ловить на вранье.
– Какого черта происходит? – спрашивает Гордон.
– Я объясню позже, – говорит Охотник, глядя не на него, а на темное небо. – А сейчас – идите за мной.
Они думают, что могут выбрать, могут идти или не идти за ним, но это не так. Охотник приводит их в дом, который когда-то был пустым – теперь здесь кто-то есть, они оба это замечают, но не ищут того, кто спит на расстеленном на полу одеяле, сейчас не ищут – они встретятся позже – и стараются больше не смотреть друг на друга, изо всех сил стараются ни о чем не говорить, и у них получается. Шаткая лестница ведет на второй этаж – ступени выглядят так, будто их чинили несколько лет назад, весь дом выглядит так, точно о нем, время от времени, вспоминали, пытались вернуть к жизни, но, потом, опять забывали - там есть только одна комната, вернее – осталась только одна комната, с перестеленным лет десять назад полом, с крышей, в которой зияют щели, но еще не дыры. В комнате даже есть кровать – застеленная пожелтевшей простыней и сухой пылью, но в эту ночь Гордон и Кубрик ложатся на пол, твердый, как дно гроба, хотя сон их ничем не похож на смерть.
К истинной цели воскрешения Охотник приводит их лишь на следующий день – и, пока они идут от пустого горда к пустому лесу, Гордон трижды задает один и тот же вопрос:
– Зачем?
– Представь себе, что нет Рая – это совсем не сложно, представь, что нет Ада, а над нами – только небо, одно только небо, – Охотник декламирует, а не напевает, поэтому слова старой-доброй песни звучат как заклинание или слова экзорцизма.
– Это хреновая шутка, – говорит Гордон.
– Это вовсе не шутка, – качает головой Охотник, – совсем скоро оба вы поймете, что это – не шутка, и мне ничего не нужно будет объяснять. Идите за мной.
Когда Охотник приводит их к Матери – имени, вернее, названия которой они еще не знают – она лежит на дне черной ямы в земле, как белый росток, едва пробивающийся из семени, и Гордон хотел бы спросить, кто эта женщина, что она такое – но догадывается, что ответ не будет честным или не будет полным, даже если он его и получит.
– Это – Мать всего сущего, – произносит Охотник, указывая на нее, и это – правда, но не истина, а только ее часть, вершина, отблеск, – и мне нужна пара надежных людей, чтобы о ней позаботиться.
– Чего ради? – спрашивает Гордон, все так же не рассчитывая на ответ, – что мешает нам просто послать тебя подальше?
Он ощущает внутри себя ярость, жажду крови, будто в костях разгорается огонь, и с этим ничего нельзя поделать, нельзя бороться, нельзя справиться – теперь это часть него самого.
– Это – сделка. Можно сделать все, что угодно, отправиться в Ад, чтобы освободить заточенных там, можно заставить ангелов служить демонам, нужно просто знать, где пройти, на что опереться, отвлечь ли Цербера медовым кренделем и утешить ли Одиссея ответами на его вопросы. И еще, разумеется, нужна вера – чужая вера. Я просто забрал ваши души из Ада и вернул в тела, но они теперь принадлежат мне, и я волен ими помыкать, принуждать к любым поступкам и любому труду.
Он кладет руку Гордону на плечо:
– Уходи, если сможешь. Не заблудись в лесу, не потеряй дорогу, и возвращайся как только тропа снова приведет сюда.
Это звучит как слова из какой-то сказки, и Гордон едва давит в себе желание плюнуть в лицо этому самоуверенному сукину сыну, он хочет развернуться и уйти, но понимает, что не может двинуться с места, точно превратился в камень, соляной столп, глиняное изваяние.
– Это – Ад на земле, но он гораздо лучше настоящего Ада, не так ли? К тому же вас обоих должно утешать то, что Рай устроен точно так же, только его обитатели даже не догадываются об этом.
Мать извивается на земле, похожая на гигантского белого червяка, под ее ногтями – темные ободки грязи, в волосах – путаница мелких веток и прошлогодних перегнивших листьев, комья земли собрались у нее в промежности и подмышках.
– Кто она? – спрашивает Кубрик. – Человек? Демон?
– Когда-то, можно сказать, она была богиней, и вы должны помочь мне вернуть ей было великолепие, сияние силы и славы.
Кубрику не нравится слово «богиня», но он зачарован божественностью власти Охотника над их душами, все еще зачарован им самим, как в первую встречу, когда тот изгнал демона, пусть даже силой властелина демонов.
– Что происходит?
– Конец света. Смиритесь и слушайтесь. Вы должны кормить ее, чтобы она становилась сильнее, – Охотник расправляет плечи, – и я выбрал именно вас двоих потому, что вы знаете толк в охоте, умеете подкарауливать и расставлять ловушки. Вы будете ловить людей и отдавать ей – чтобы она росла, и, когда, вырастет достаточно, смогла родить новую веру.
Последнее слово он произносит как-то странно – скорее как «веру», но, может быть, и «эру».
Кубрик смотрит ему в глаза, пытаясь уловить хотя бы намек на шутку, но видит только собственное отражение – отражение человека, чей самый страшный кошмар стал правдой, в этом сам он – отражение Гордона. Он пытается укрыться от собственного страха под верой, но ничто не может помочь, он думает, что это и есть начало конца – но, на самом деле, конец света начался гораздо раньше, и люди, с хрипами умирающие от неизвестных прежде болезней, катастрофы, все то, что не сходит с первых полос газет и не покидает новостных выпусков в последнее время, и дальше будет занимать все больше людского внимания – просто самые поздние симптомы болезни, лечение которой невозможно и на ранних стадиях.

Изображение


Изображение
Записки из мертвого дома

Человек, первым поселившийся в заброшенном доме – теперь это их дом – Чак Ширли, писатель. У него вечно подавленный вид, неопрятная короткая борода, и большую часть времени он проводит за печатной машинкой, то набивая текст с невероятной скоростью, то просто глядя на клавиши, пристально, как змея, гипнотизирующая добычу, будто пытается разгадать какой-то шифр. Он старается не заговаривать с Кубриком и Гордоном, и, похоже, не отказался бы перебраться в другой дом, если бы был уверен, что может, и знал наверняка, что крыша не обрушится ему на голову. Он разбирает припасы, которые привозит из еще живых городов Охотник, читает собственные записки и почти никогда не перешагивает порога.
– Вы помните братьев Винчестеров? – спрашивает он однажды Кубрика, и голос у него чуть дрожит – или кажется дрожащим в сравнении с рокотом бешено стучавшей еще пару минут назад машинки.
– Хотел бы не помнить.
– Он сделал это сегодня, – говорит Чак, выдергивая лист из своей машинки и показывая его Кубрику, который вглядывается в строки, будто разучился читать, – в смысле, Дин Винчестер убил своего брата, чтобы спасти мир. Как видите, Вашему другу вовсе не было нужды так торопиться – то, что должно произойти, всегда происходит, и тот, кто должен умереть – умирает.
Вчера ему снилось, как он репетирует эту фразу, ее произнесение с максимальным спокойствием, но все равно получается чересчур надрывно, скорее всего – потому, что он помнит, как выглядят братья Винчестеры на самом деле, сколько в них доверия друг к другу, сколько могло бы быть хороших историй: о том, как они охотились на разных тварей до глубокой старости, а потом оба погибли в один день, как герои, или о том, как они бросили семейное дело, и старший женился, а младший сделал карьеру, и все такое прочее – хорошее, или, может быть, даже о том, что оба они оказались просто вымыслом, таким же, как Винсент Джонс.
Кубрик пожимает плечами: в последнее время он старается не думать о том, есть ли грань между порождениями тьмы и заблудшими братьями, а если есть, то способен ли он ее увидеть. Он просто говорит:
– Хорошо, что это все-таки случилось.
Чак смущенно улыбается, будто ожидал какой-то другой реакции или просто жалеет о том, что сказал, и, тогда, Кубрик вдруг вспоминает четверговые встречи в кайовском книжном клубе – когда-то в другом мире, далеком, как Нарния, как вершина Темной Башни, Кейн Уилбрук обсуждал с людьми прочитанные романы и пьесы, сборники рассказов и поэмы, находя в каждой книге лучшее и худшее. И на встречи книжного клуба регулярно являлся один мужчина, неприметный, невысокий, из тех, кого называют «подозрительными», если они ходят рядом со школами, и вовсе не замечают в большинстве остальных случаев – Чак чем-то напоминает его, что-то общее в чертах лица или взгляде, как отметка на лбу у Каина. Тот человек покончил с собой, разогнавшись на машине и слетев с дороги, написав перед этим такую короткую прощальную записку, что она поместилась бы и на сигаретную пачку. Никто в городе так и не понял толком, почему это случилось, кто приставил к обычной, серой провинциальной жизни – киношный драматический финал, надуманный и яркий.
– Иначе и быть не могло, и не важно, хорошо это или нет, – говорит Чак, – таково уж неизменное время-пространство.
– Кто Вы вообще такой? – спрашивает Кубрик, машинально делая пальцами странное движение, точно перебирая четки, и Чак почти видит их воображаемые бусины.
– Я просто сочиняю истории, которые становятся правдой, – Чак встает со своего стула, ему мучительно не хватает возможности задернуть шторы или лечь на диван и спрятать голову под подушкой, – или, вернее, записываю правду, чтобы она стала историей до того, как станет правдой. Хотя я знаю пару человек, которые были готовы верить в меня как в Бога. А еще они чуть не набили мне морду.
Он хочет сказать, кто эти люди – вернее, кем были эти люди, но знает, что Кубрику сейчас не нужны его слова, и что опасно их сейчас произносить.
– И Ваша душа тоже у него в кармане? – спрашивает Кубрик, не уточняя, о ком говорит, потому, что нет нужды уточнять. Сейчас он хочет видеть в Охотнике демона, а потом точно так же снова захочет увидеть ангела. Все разумные существа любят строить такие зрительные иллюзии для самих себя, сочинять параноидальные теории и ребусы вокруг всех близких и всех, о ком думают каждый день. Чак видит: Кубрик один из них – как Кастиэль, который хотел бы, чтобы Чак был Богом, как Уриэль, который хотел бы, чтобы Чак был демоном, каждый придумывает свои истории про других, поэтому для мальчишек отец всегда – или герой, или чудовище, и третьего быть не может, поэтому рождаются теории заговора или религии, поэтому некоторые всю жизнь ищут единственную любовь.
– Нет. Я доброволец, ровно настолько, насколько верю в собственную волю. Может быть, я – и вовсе единственный доброволец во всем конце света.
Нельзя сказать, что он не кривит душой, но Чаку нравится, как звучат эти слова, и он не хочет выкидывать их из текста, не хочет его править. В конце концов, художественные преувеличения – неотъемлемая часть таких легенд, сказок, часть эпоса: если Роланд действительно существовал, то он вовсе не был гигантом, и Данте вряд ли по-настоящему спускался в Ад.
– Знаете, а ведь Вы были хорошим охотником. Не лучшим из лучших, но хорошим.
– Разве?
Чак знает об охоте больше любого охотника, потому, что видит оба исхода каждой схватки, когда он пишет, вокруг него тенями встает все бесконечное множество миров, сотворенных Богом, сотворенных человеческой фантазией, и ни Чак, ни кто бы то ни было еще не смог бы сказать, какой из миров – наиболее настоящий или наиболее правильный, все они из одного теста, из одной теории о квантовом самоубийстве, бесконечно творящим новые и новые миры.
– То, что с нами случается, никак не связано с тем, хороши мы или плохи.
Самые первые охотники просто разгоняли тени – огнем, словом, если приходилось – то и оружием тоже, они не столько разрушали, сколько творили, утешали и созидали, потому, что в те времена люди оставались людьми, а монстры оставались монстрами, какими бы страшными те ни были. Самые первые чудовища состояли из чистой тьмы, из неясных страхов перед стихиями – обжигающим огнем, неистовством ураганов, селевыми потоками, страхов, многократно помноженных на веру – такие, как Анабот и Заган, потом пришли те, кто родился от страха перед другими людьми – всезнающие демоны, безжалостные вендиго, позже появились и твари, рожденные из страха за близких – оборотни и вампиры, которыми может стать любой, а последними – состоящие из человеческого страха перед самим собой, призраки и зомби, твари, чьи людские души, людские мысли и людские жизни чудовищно искажены, но остались людскими, сохранили прежние черты, как разложившийся труп, быть призраком – худшая форма безумия. Но последние чудовища – это первые чудовища, вернувшиеся к жизни, самые беспощадные и бездумные.
– А как же божественное вмешательство? Разве Бог не карает нас за грехи, не вознаграждает за добродетели? – в голосе есть отзвуки усмешки, но Чак слышит надежду, которой слишком уж много для такого маленького разговора. Он думает об этом человеке: Кубрик, Кейн, всю жизнь искал своего Бога: в книгах, под камнями, по ту сторону каждого зеркала, но не находил, и уже не найдет, но, значит, и не разочаруется в нем.
– Думаю, после того, как мы убили Его сына, до Бога дошло, что с нами уже ничего не поделаешь, и он просто умыл руки, – произносит он, достаточно тихо, чтобы Кубрик услышал эти слова, но не смог бы с полной уверенностью сказать, что именно он слышал.
Больше они не говорят друг другу ни слова, никогда – молчание опускается между ними, как занавес из пуленепробиваемого стекла, как стена огня, которую никто не смог бы погасить.

Изображение


Изображение
Женщина в песках

Гордон называет это «охотой», потому, что нужно как-то называть, а все другие слова кажутся ему слишком страшными или слишком громкими, непривычными, и Кубрик с ним согласен, согласен молча, потому, что они оба, уже вернувшись к привычным разговорам – не слишком долгим, не слишком содержательным, скорее похожим на беседы любовников или супругов, чем друзей, и это соответствует природе их связи – не говорят о том, чем теперь занимаются. Не говорят об убийствах. Это – то, что они теперь делают: подкарауливают людей на автотрассах, встречают в темных местах, похищают и убивают, как парочка маньяков из дешевых фильмов ужасов: сплошные клише, но они работают, потому, что клише всегда работают – нет ничего банальнее, чем дышать, есть, спать, испражняться, любить, ненавидеть, нет ничего банальнее, чем человеческие внутренности, но у всех они одинаковы, и если знаешь, где твое собственное сердце, то сможешь пробить ножом чужое.
Они стараются делать смерть своих жертв как можно менее болезненной – потому, что все еще пытаются служить и защищать, все еще пытаются играть по старым правилам, стараясь забыть о том, что старых правил больше не существует. Они стараются проливать как можно меньше крови, потому, что Мать любит кровь, а им, ее прислужникам, надлежит соблюдать ее интересы, прислушиваться ко всем ее бессловесно выражаемым капризам. Она выглядит обычной женщиной, по крайней мере – на первый взгляд, но она – все женщины мира, вернее – все зло, что когда-либо творилось женщинами, Мать всего и вся, мать зла, сосуд мерзости, в котором перегнивает грех. Она ест и пьет человеческую смерть, и растет – как растение, тянущееся к свету и раздающееся вширь, чтобы поддерживать свою высоту; она голыми руками копает землю, разрывая яму все сильнее, чтобы скрываться в ней, как ребенок в утробе.
Насколько другой могла бы быть история, если бы Мать вывел из-под земли, освободил из Чистилища и из забвения не Охотник, а кто-то еще, один из ее детей, или любопытный простой человек, как это бывает в страшных историях? Кубрик не знает о ней очень многого, но туманных фраз достаточно для построения догадок, достаточно для понимания того, что Мать – то, что хочет увидеть ее спаситель, прекрасная дама сердца, злокозненная ведьма, просто бездумная тварь, живущая простейшими инстинктами и поедающая человеческую плоть.
Они скидывают трупы в яму, вернее – Гордон, в одиночку или с помощью Охотника, когда тот рядом, он скидывает, потом – заворожено, точно ребенок, смотрит на то, как Мать ест, а Кубрик предпочитает в это время отряхиваться, поднимать глаза к небу, наблюдать день за днем, как растет яма, как осыпаются ее края, как светлый грунт сменяется темным.
– Больше пространства, больше пространства и поскорее. Ты растешь, а оно растет даже быстрее тебя, – бормочет Кубрик себе под нос, так, чтобы никто не услышал, и никто не слышит, никто не обращает внимания, некому слышать. В чем Кубрик действительно уверен, так это в том, что Мать – существо вроде тех, о которых писал Лавкрафт: нечто необъяснимое, появившееся из первозданного хаоса, древнего, как Бог или Смерть.
Гордону нравятся прямые ответы, нравятся однозначные ситуации, так всегда было, именно поэтому он всегда был сторонником однообразия в охоте, и редко делал исключения. В каких-то деталях и особенностях он стал другим, но в этом остался прежним, разве что стал еще тверже, непоколебимее, это навсегда въелось на него, отпечаталось в костях и коже. Кубрик держится за эту стабильность обеими руками, как за спасительный канат, брошенный ангелом с небес в адские глубины, становится на нее твердо, как на камень, который делается главою угла, и на котором он готов основать свою веру, построить свою церковь.
В происходящем вокруг Кубрик пытается разобраться досконально, развернуть мелочи в полноценную картину, как Шерлок Холмс, воссоздать всю вселенную по одному куску вишневого пирога, но ему не хватает ни фактов, ни умения проникать в суть истории, не зная ее завязки, все, что у него есть – слова Охотника: «вы должны помочь мне с ней, Мать должна набраться сил перед концом света». Говоря о ней, он произносит заглавную «м» так же отчетливо, как заглавное «о» в своей собственной кличке – когда он говорит, Кубрик почти видит напечатанный текст. Он мог бы говорить об этом с Гордоном и искать истину вместе – но знает, что лучше не слышать его ответов: в конце концов, тот отчасти перестал быть человеком еще до того, как умер, и воскрешение не смогло этого исправить.
Они все еще спят вместе, занимаются сексом, хоть в Гордоне день ото дня все меньше желания, меньше огня, и, в конце концов, меньше настоящего Гордона, и больше того, каким он хотел бы себя видеть. Его кожа теперь – липкая на ощупь, не холодная, как у мертвеца, но холоднее, чем у живого, Кубрику кажется, что, прижимаясь к плечу или лопатке Гордона, в полумраке пустой комнаты, он чувствует трупный запах, резкий и тошнотворный, но это не останавливает его, едва ли хоть что-то может остановить. Он любит Гордона гораздо сильнее, чем Кейн Уилбрук когда-либо любил свою жену, сильнее, чем тот думал, что любил ее. Он думает, что не остановится, не выбросит это чувство – оно останется с ним, самое постоянное из всего, что он переживал за свою жизнь, самое постоянное после веры в Бога, потому, что это и есть Гордон: постоянство.
Они говорят друг с другом, сначала – меньше, чем прежде, но, потом, все возвращается в привычное русло, настолько, насколько вообще может вернуться.
– Тебя пугает то, что мир умирает?
Гордон пожимает плечами. Он мог бы сказать какую-нибудь банальную фразу, вроде «все, что мы любим, все, за что мы боремся — обречено, разве это не забавно?», или очевидную истину, вроде «какая разница, если мы все равно умрем, как только твой старый друг закончит свои дела?», но не видит в этом смысла, и предпочитает молчать или меняет тему разговора, или просто целует Кубрика в шею.
На третий день жизни в Корнукопии, Гордон нашел нож в одном из домов, наточил его с любовью, почти с нежностью, и дал ему имя – Сашиэль, и это – еще одна деталь от него прежнего, неотъемлемая часть.
С Городоном Охотник почти не разговаривает, лишь однажды, в ответ на очередную попытку узнать, в чем причина происходящего, говорит что-то вроде «если бы твоя сестра продолжала жить и после смерти, была бы где-то совсем близко, но никогда – по-настоящему рядом, и это растянулось бы на долгие, очень долгие годы, дольше, чем человек может себе представить, скажи мне, разве ты не сделал бы очень многое – если не все – для того, чтобы это состояние наконец-то стало чем-то другим, чьей-то еще головной болью?». Гордон понимает или будто понимает эти слова, кивает в ответ на них. Кубрик получает в ответ на тот же вопрос – совершенно другие слова, еще более туманные, но в своей туманности, более ясные для самого
– Я думаю, по-настоящему важны только истории, – произносит Охотник, глядя ему в глаза, и эта фраза не предполагает ни продолжения, ни ответа. Кубрик знает, как важны истории, но думает, что, иногда, они бессильны: слова, собранные в фразы или песни остаются словами, никого не могут спасти или убить, не могут изменить мир.
Отправляясь за очередной жертвой, он думает о том, что сказал Чак, о Боге, которого нет здесь, но который, наверное, есть где-то еще, строит другие миры или разрушает их. Он не верит в это, но не может выбросить из головы, как прилипчивый мотив или пошлый афоризм, случайно прочитанный в открывшемся журнале.
В последние дни он остро чувствует тоску по прежней жизни – книгам и журналам, газетам и подшивкам комиксов, и библиотечным карточкам, от которых никак не мог отказаться, хоть и перевел базу в компьютер, чего так и не сделал ни один из его предшественников – но, все же, карточки ему нравились. Ему даже снилась несколько раз его жизнь, какой она могла бы стать, не вмешайся тот демон: дочь-школьница, мечтающая вступить в группу поддержки, вторая дочь, еще больше похожая на мать, свежевыкрашенные стены дома, новая машина – новее, чем его старый синий «Форд», но уже потрепанная – мирное ожидание выхода на пенсию, однообразные воскресные мессы, проповеди священника, которые невозможно запомнить. Мир, в котором он никогда бы не увидел Гордона – по крайней мере, если бы в городе не завелись вампиры. Мир, в котором он никогда не отправился бы искать Бога, чтобы задать ему несколько важных вопросов, самый важный из которых – «почему?», вмещающее в себя все.
Когда-то Кубрик думал, что, может быть, Охотник и есть настоящий Бог или хотя бы посланник Божий, которого можно спросить, который не станет лгать или отмахиваться от ответа, но потом понял: не обязательно видеть Бога, чтобы творить дела в его славу. Если веришь в кого-то как в Бога, легче принять от него попытки манипулировать, даже успешные: Бог стоит за ширмой, держит на руках Панча и Джуди, и разыгрывает представление, душа Панча принадлежит ему, вся, без остатка, даже после того, как Смерть уведет ее в Ад.

Изображение


Изображение
Город солнца

Корнукопия – тихое место, мертвое место, где нет даже неупокоенных душ или бродячих животных, только дома, которые больше не разрушаются, потому, что в них могло сгнить или рассыпаться, давно уже сгнило или рассыпалось, а все остальное сделано на совесть, никакой пищи для древоточцев или поживы для крыс. Настоящий город солнца, идеальный райский уголок, спокойно живущий после людей, вершина человеческого творения.
Тишина и ожидание утомляют Чака не меньше, чем разговоры, они тоже шумят внутри головы – он думает, что это верно для всех, кто пишет истории: чем ближе финал, тем меньше хочется говорить или искать, меньше хочется вглядываться в окружающий мир, тем больше хочется просто одним махом дописать все до конца, распечатать, собрать в папку и закинуть куда-нибудь подальше в чулан, пока огонь небесный не сожжет весь дом до фундамента. Так как компьютера у него здесь нет, процесс сокращается еще на одну стадию: достаточно просто набить на старой печатной машинке, которая еще работает – только для того, чтобы Чак мог закончить историю – и можно сразу нести в чулан.
Иногда Чак думает о том, что случилось бы, попытайся он сочинить для себя другую историю – мог бы стать героем, злодеем, Богом, бросить писательство, жениться, превратиться в серийного убийцу, на поиски которого отправили бы лучших агентов ФБР, или самому стать агентом ФБР – а, может быть, и нет. Может быть, он просто перестал бы существовать: умер в считанные секунды от инсульта или сердечной недостаточности, потому, что не стоит пытаться бежать против хода вселенной, способного задавить кого угодно.
Так или иначе, он почти чувствует себя в безопасности, здесь, в заброшенном доме на краю заброшенного города, зная, что сюда не придут ангелы, не придут демоны, и хотя спасения от чудовищ не найти нигде, это место отдалено от их троп достаточно, чтобы не увидеть их очертаний даже на горизонте – до самого конца. Пара добывающих мясо для Матери охотников – пугает, но Чак уверен в их безвредности, почти уверен. Ему, как пророку, предстоит дожить до конца, и знание этого настолько отчетливо, что Чаку порой мерещатся эти слова – «ты протянешь до самой последней страницы» – написанные им самим, нацарапанные кем-то на стене, сложенные в гигантскую неоновую вывеску поперек всего неба.
– Неужели нужно ждать так долго? – спрашивает Чак у Охотника, размешивая в чашке дешевый растворимый кофе. – Она выросла уже достаточно, и братья уже, – он делает неопределенный, резкий жест, то ли изображая убийство, то ли показывая, что не хочет об этом говорить, – закончили свою партию.
Он не помнит, когда впервые встретился с Охотником, сомневается в существовании начала как такового – должно быть, тот когда-то пришел к нему, как ангелы, но это «когда-то» само по себе находится за пределами памяти Чака. Будто кто-то придумал Чака для Охотника, как придумал Винсента Джонса для Чака.
– Ангелы все еще не сдались, – Охотник снисходительно качает головой, точно речь идет об упрямых детях, упорно не желающих признавать за взрослыми право решения их проблем, – они все еще помогают людям бороться с чудовищами, а пока кто-то верит в победу над ними, конец света наступить не может. Таковы уж правила.
– Зачем они все усложняют?
– Это люди все усложняют, придумывая свои истории. Хотя, конечно, – Охотник берет со стола шляпу – шляпу Индианы Джонса, шляпу Малыша Билли, застрявшего в Чистилище, корону короля Артура – и, надев ее, направляется к выходу, полный своего обычного жесткого спокойствия, его легко представить себе входящим в небесные покои Бога, убивающим всех ангелов на своем пути, – без историй ничего бы и не было, верно?
Чак качает головой: как будто он сам не понимает, как будто он сам все это не пишет, до сих пор не уверенный в том, что все проблемы в окружающем мире не смог бы решить хороший психоаналитик – из тех, которые берут за сеанс столько же, сколько Чак получил бы за свою лучшую книгу, если бы смог найти, среди всех пророчеств и предсказаний, время, чтобы ее написать.
Новостей здесь нет – города-призраки исключены из сетей радиовещания и ни один телевизор, как и ни один компьютер никогда не оказывался в черте города. Впрочем, в Корнукопии все равно нет электричества. С другой стороны, Чак мог бы еще десять выкинуть свой телевизор, вместе с компьютером, никогда больше не читать газет и не слушать радио, и все равно знал бы, что происходит, на что похож конец света и каких оттенков шкура каждой твари, вылезающей неизвестно откуда, чтобы есть людей и бодаться с машинами: он написал про половину из них, а другая половина все равно снилась ему последние лет десять, и если бы он умел рисовать, то смог бы изобразить каждую из них во всех деталях, даже закрыв глаза.
Чак думает о том, кто такой Охотник, откуда пришел и почему продолжает идти вперед, не сдаваясь, а еще: о том, положит ли конец света конец эпохе, став началом новой, или же просто замкнет круг повторяющейся истории. Впрочем, второй вариант кажется ему слишком уж пугающим – пусть лучше уж будут новые герои, новые времена, новые судьбы, чем бесконечный круговорот. Чак не хотел бы родиться снова, чтобы писать те же самые книги.
У Охотника в голове – другие мысли и другие истории, он всегда смотрит прямо перед собой, и теперь – увереннее, чем когда бы то ни было, спокойнее, честнее.
Он думает о том, что видел Люцифера еще мальчишкой, похожим на сгусток света, теряющегося в ночной чаще, хоронящегося в пещерах, мерцающего в болотах, как блуждающий огонек. И еще он думает о том, что люди, как и ангелы, всегда считают чудовищ непобедимыми – может быть, демоны тоже считали бы их непобедимыми, не будь они сами чудовищами – но, в конце концов, те гибнут, потому, что живут и дышат одной только верой человеческой, и когда вера исчезает, исчезает и все остальное.
Любой выбор случаен, жизнь – череда вероятностей, и единственное, что стоит между человеком и бездной хаоса – его собственная вера: в Бога, в Дьявола, в то, что их нет, вера в собственные силы или пришествие спасителя. На самом деле, любой веры довольно, чтобы обращать реки вспять и перемещать горы, нужно только найти точку опоры для нее, как для рычага, с помощью которого Галилей хотел перевернуть Землю, именно вера – основа власти ангелов и могущества демонов, спинной хребет всех чудовищ, все они из веры вышли и в веру возвратятся.
Нелегко держать в руках чужие души и править ими – Охотник никогда не понимал, как его брат справляется с этим, как находит в этом удовольствие: путаться в чужих душах для него ничуть не приятнее, чем путаться в чужих кишках – много грязи и никакого удовольствия, гораздо приятнее и легче обращаться к вещами, ведь, в конце концов, вещи существуют не только сами по себе, они так же являются значением других вещей, других явлений, пролитые капли крови могут стать водами Стикса, преломленный хлеб может обратиться плотью; мечи и жезлы не только атрибуты власти, а символизм – не только фрейдизм и религиозные клише, надо уметь видеть и читать знаки.
Чак тоже знает это, записывает свои расшифровки символов, которыми полнится мир – после того, как история братьев Винчестеров подошла к концу, он продолжает стучать на машинке, пока Охотник вслушивается в ее стук – чтобы чудовища двигались, и мир смог завершить свое вращение. Чак верит в то, что конец света будет настоящим концом – кровь, жгущая, как кислота, прольется с небес, планета взорвется, или, за мелкими болезнями, придет настоящая новая чума, которая убьет каждого человека, чтобы мир снова принадлежал животным, и верблюды гуляли по кладбищам, как в том научно-популярном фильме, который ему так нравился.
Закаты в Корнукопии очень медленные – может быть, потому, что нет ни электрического света, ни людских голосов, ни хотя бы собачьего лая, который мог бы как-то яснее обозначить переход от дня к ночи, по крайней мере, так кажется Чаку. Глядя на сияние заходящего солнца, положив правую руку на свежеотпечатанный на машинке текст – как на Библию – он пытается вспомнить времена, когда был обычным человеком, парнем, пишущим дурацкие рассказы на школьных переменах, но не может. Наверное, это общая проблема всех тех, кого втянул за горизонт событий конец света, похожий на рукотворную черную дыру.
Слов много и не все они бесполезны, перо сильнее меча – от меча можно уклониться, и есть немало способов повернуть смерть вспять, а вот правильно повернутые слова изменить нельзя, они – как иглы и как вбитые гвозди.

Изображение


Изображение
Дай мне руку, тьма

Иногда Кубрику кажется, что Гордон рад всем случившимся с ним переменам, рад возможности убивать, а не спасать. Скидывая очередное тело в яму, он не улыбается, не скалит зубы – но смотрит со спокойным сосредоточением ребенка, жгущего жуков лупой в солнечный день.
Мать припадает губами к ране на груди человека, и начинает пить, жадно и спешно – под ее кожей точно зажигается сияние, как у светлячка, и Гордон не может отвести взгляда, не может не думать обо всей этой крови, резко пахнущей, соленой на вкус, горячей, быстро остывающей, если пролить ее на землю, и становящейся только горячее, жгущей изнутри, если ее выпить. Он думает о крови своей сестры, не может не представлять себе, какой она была бы на вкус.
И какова на вкус кровь Кубрика, на восемьдесят процентов состоящего из святой воды, которая, должно быть, чуть жжет язык и глотку, как чили, или, наоборот – от нее все немеет, как от тех японских блюд из ядовитых рыбин, которыми можно отравиться насмерть, если повар ошибется в рецепте. Иногда Гордон теряется в своем ощущении времени, ему кажется, что прошли считанные часы с того момента, как он убил сестру и смыл с себя ее кровь, или миллионы лет с того момента, как он встретил Кубрика, с того момента, как тот его впервые поцеловал – способность Гордона различать причины и следствия становится хрупкой, как стекло рождественских игрушек.
Кубрик видит все перемены, и ни с кем не говорит о них – не с кем: Чак точно живет на другой планете, связанный с Землей лишь барахлящим радио, а Охотник – может ответить, но Кубрик не знает, что будет делать, если в его словах окажется слишком много правды, и не той, которая может утешить, он уверен, что именно так и случится, потому, что все ответы Охотника – или откровения, или загадки. Но молчание иногда говорит не меньше слов:
– Помнишь, что я рассказывал тебе об историях? – спрашивает его Охотник, и Кубрик кивает. – Он жив настолько, насколько ты сам в него веришь, насколько ты хочешь, чтобы он жил: только ты по-настоящему удерживаешь в нем жизнь. Люби его, если не хочешь, чтобы он превратился в разлагающийся труп или стал чудовищем.
– Разве он еще не стал? – спрашивает Кубрик, а его одежда пахнет кровью последних жертв, духами женщины, одеколоном мужчины, хвойным освежителем из их машины, и, на самом деле, его вопрос должен звучать как «разве мы еще не стали чудовищами?». Он не видел, но знает, что происходит с телами, которые не доедает Мать: Гордон не всегда может справиться с искушением или не всегда хочет, он подбирает объедки, как бродячий пес, и жует их, чтобы потом выплюнуть – он не может их проглотить, только потому, что это будет признанием – теперь он такой же, как оборотни, ругуру и зомби, которых ему случалось убивать, голод жжет его изнутри, и он готов гасить его чем угодно – Гордон пережевывает мясо из консервных банок так же, как мясо трупов, однажды Кубрик видит его держащим старую пыльную книгу, найденную в одном из домов: Гордон рвет страницы из нее страницы и подносит к лицу, он хочет пожрать «Джейн Эйр», как Мать пожрала бы настоящую Джейн Эйр.
– Все зависит от угла зрения, верно? – Охотник поправляет шляпу и уходит, равнодушно поворачиваясь спиной. Уходящим его видят чаще, чем приходящим – потому же, почему в легендах чаще выглядит внятным конец, чем начало, которое вечно не могут ухватить сказители, вечно забывают рассеянные слушатели истории.
В этот же день, где-то гораздо восточнее поднимается из земли Красный Дракон – пожранные им души столь многочисленны, что количество изменяет суть, дух, реальный лишь в Аду, становится настоящей плотью. Он идет по городам, пустым или полупустым, или пустеющим, когда он входит в них, потому, что дыхание его – тлен, и прахом становится все, на что он смотрит.
Его голое мясо, красное, влажное от крови, сочащейся из множества мелких капилляров, лопающихся с каждым движением, местами покрыто коростой, гниет гангренозными язвами, мухи вьются над ним, и вороны с карканьем садятся на его спину, чтобы вырывать куски плоти, на месте которых тут же отрастают новые. Дракон весь – страдание, выкипающее до превращения в злобу, с каждой секундой становящуюся все острее. Есть множество причин, по которым чудовища становятся чудовищами, но боль лежит в основе их всех.
Гордону снится Дракон, а Кубрик чувствует – заканчивается не только история мира, но их история – он видит это в глазах Гордона: не только голод вампира, не злобу, даже не усталость, он видит недоверие, и ему больно его видеть, но Кубрик знает, что ничего не может сделать для того, чтобы прогнать это чувство, может только верить словам Охотника, и, опираясь на них – верить в Гордона, пока есть силы и пока есть время.
Они уже могут смотреть друг другу в глаза, ни о чем не вспоминая, но говорить стали еще меньше, и Гордон иногда целую вечность крутит в голове простые фразы и плоские шутки, которые хотел подбросить в разговор уже давно – вроде: «знаешь, я искал тебе в подарок наклейку на бампер, но в этом штате не нашлось ни одной с надписью "моя вторая машина – тоже огненная колесница"» – но так и не произносит вслух ни одну из них, чувствуя себя слишком мертвым для таких слов.
– Почему это происходит? – спрашивает он однажды, не обращаясь к Кубрику, не обращаясь ни к кому. – Почему наши души оказались у этого ебаного мудака, почему мы не могли остаться у обочины, как остальные шесть с половиной миллиардов, которые могут только визжать при виде разных тварей?
– «Анна Каренина», – говорит Кубрик, таким тоном, будто это название все объясняет.
– Не читал.
– Роман назван в честь женщины, которая мечется между мужем и любовником, словом – обычная мелодраматическая история. В конце она, устав от всего этого, бросается под поезд – поезд всегда был рядом с ней, и, на самом деле, весь роман – он о железной дороге, которая ждала, пока Анна бросится на рельсы. Наша история – о конце света, а не о нас, она нам не принадлежит.
Некоторое время они молчат, Кубрик перебирает секунды, как четки: молитва в каждом вдохе, бесплодная, как сама смерть, как вся его жизнь – Бог не будет его слушать, и дело не в каком-то одном грехе, который перечеркнул все возможные блага и подвиги. Иуда был рожден ради одного-единственного предательства, которое сделало его воплощением зла в Новом Завете, позволило Данте поместить его в последний круг Ада – а ведь он не мог выбрать себе другую судьбу, не мог не быть предателем. Иуда оказался важнее для Иисуса, чем все остальные ученики, его сомнения и предательство перевесили любовь и веру, и, может быть, такие как Кубрик и Гордон важнее для Бога-Отца, чем псалмопевцы и герои. По крайней мере, Кубрик старается так думать.
– Так хочет Бог, – произносит он вслух, убеждая самого себя.
– Ты все еще веришь в него? – Гордон смотрит Кубрику в глаза с насмешливым недоверием, а тот отвечает строгим взглядом, которым когда-то смотрел Кейн Улибрук на учеников.
– Я все еще верю, что он меня любит.
– Разве твой Бог, каким бы он ни был, в какого бы ты ни верил, любил тебя когда-нибудь так сильно, как я?
– Мой Бог никогда не пытался меня убить, – говорит Кубрик без единой эмоции в голосе, и, тогда, Гордон смеется:
– Неужели? Если он не пытался бы тебя убить, то кто смог бы убить тебя, обойдя его волю?
И тогда Кубрик целует его – холодно, почти равнодушно, просто чтобы не продолжать разговор, и Гордон не отвечает, как не отвечает и на прикосновения, они все уходят впустую, и Кубрику кажется, что он касается трупа или коматозника – гладит его грудь, пропихивает руки под поясницу, едва ли ощущая даже пульс, и это все – напоминание о том, что Кубрик предпочел бы выбросить из своей памяти навсегда: о смерти.
Их объятия длились так долго, что любовь в них отчаялась.
Потом становится лучше, Гордон приходит в движение – оживает, подается навстречу, его тело становится теплее и член наливается кровью, упираясь в ладонь Кубрика.
Шрамы на груди у Гордона, складывающиеся в защитные знаки, в последние дни расходятся, один за другим, снова становясь ранами, неглубокими, но гноящимися, сочащимися кровью и сукровицей. Кубрик старается их не касаться, не из брезгливости, а потому, что уверен – лучше их не тревожить, как если бы они могли зажить, он пытается быть осторожным, но Гордон так не хочет, может быть, он не чувствует боли, или не понимает, что чувствует. В итоге все получается очень быстро, и, почему-то, очень тихо, но это даже к лучшему.
– Как тебя зовут на самом деле? – спрашивает Гордон после, и его голос звучит совсем как раньше, его тон – такой, как раньше. – Только не говори, что ты и вправду Кубрик Абель, это же не имя, а какой-то чертов пиздец.
– Уилбрук, – выговаривает Кубрик фамилию, которую уже почти забыл, и пытается представить себе живущего где-то в другом мире библиотекаря, чью жену никто не убил, чью дочь никто не убил, – Кейн Уилбрук.
Гордон усмехается, фыркает, почти смеется по-настоящему, и Кубрик улыбается в ответ:
– Стоило бы догадаться, раз уж ты выбрал себе имя, похожее на бред пьяного амиша.
Кубрик ничего не говорит, только утыкается носом ему в плечо, чувствуя влажность и холод мертвой кожи – никакого отвращения, и, теперь, никаких сомнений, только покой и вера. Он думает, что мог бы просидеть так до самого конца света.

Изображение


Изображение
Чума

В самом конце: твари сеют хаос и разрушения, чуму и страдания, и каждый может прятаться, но мало кому суждено спастись.
Роберт Сингер знает, что спасение не придет, в отличие от многих он знал это уже давно, но не хотел верить, потому, что все, на что действительно способен человек – вера или неверие, и это – его единственное настоящее оружие и единственная настоящая броня. Роберт знает, что всему пришел конец, но еще не готов с этим смириться.
Твари больше не прячутся, и Роберт не может этого понять, не может принять – всю свою жизнь он потратил на то, чтобы вытаскивать чудовищ из темных щелей, выманивать из пещер на свет, а теперь они выходят сами и нападают на каждого, кого видят. Говорят, по Америке идет гигантский красный дракон, некоторые его видели, но никому так и не удалось хотя бы сфотографировать. Наверное, есть люди, которые не верят в Красного Дракона, даже видя в том, что теперь заменило выпуски новостей, гигантских, величиной с медведя, жаб, скачущих по Бродвею, но Роберт знает, как опасно не верить, поэтому просто ждет его появления.
Однажды Дракон входит в его город – просто потому, что тот стоит на пути, дракон чувствует, что у него есть цель, и идет к ней, неспособный думать или понимать, просто кусок мяса, гниль, падаль, прах, прах к праху. Мир уже остановился, готовый умереть – так глохнут машины, когда в них кончается бензин и замолкают музыкальные игрушки, когда кончается завод.
Роберт все это знает, и не уверен, слишком много у него времени или слишком мало – такие вещи всегда зависят от угла зрения: слишком мало для того, чтобы спастись, слишком много для того, чтобы принять смерть с достоинством, не успеть испугаться или сойти с ума от ожидания. Коротая оставшиеся дни или часы, Роберт роется в старых бумагах и пыльных фолиантах, хоть и знает, что там нет ответа, который мог бы его спасти – потому, что некоторые вопросы не созданы для ответов. Просматривая записные книжки и ежедневники, он притворяется, что не скучает по Джону Винчестеру и его сыновьям, притворяется, что не боится смерти и готов встретить ее лицом к лицу, не дрогнув, как всегда встречал опасность – но он плохой притворщик. Все его друзья, все, что ценил в своей жизни, в конце концов, умерло, истлело, как истлевает плоть, исчезло, как исчезают легенды, потерялось, как теряются в самый важный момент всякие нужные вещи.
Его больше никто не называет просто «Бобби», как раньше – некому его так называть. Он каждый день считает про себя тех, кто так его называл, вспоминая их имена и перечисляя их смерти: Уильям умер, а потом – Эллен и Джо тоже, и Джим умер, Джон и Калеб тоже умерли, никаких вестей от Руфуса, как не было никаких вестей от Питера Грэма, пока его тело, без рук и ног, не нашли на дереве у самой канадской границы – вороны успели устроить гнездо в его черепе, и никто так и не узнал, кто или что убило старика Пита. Они все умирали потому, что как бы ни старались быть самыми лучшими, все равно не могли сравниться в своем совершенстве с тварями, на которых пытались охотиться, ведь люди придумывают чудовищ тщательнее, чем спасителей.
У Роберта больше нет фотографий, с которыми он мог бы поговорить, представляя, что говорит с живыми людьми – он давно сжег их, не жалея об этом – и он просто произносит вслух:
– Ни один из нас не был по-настоящему хорош, ребята, ни один не справился.
Он знает, что Джон не услышит его, но все равно не произносит вслух: «особенно ты, Джон, хотя, видит Бог, я ни в чем не стал бы тебя винить» – в конце концов, он и сам мог бы многое исправить. Например, убить малыша Сэмми, которого помнит еще второклассником – стать чудовищем, чтобы не позволить чудовищам победить, признать, что жизнь одного – меньше, чем жизни многих. Впрочем, Роберту нравится думать, что дело не только в Сэме, и если бы тот и умер, его место в истории занял бы какой-нибудь другой славный парень, когда-то игравший в машинки и паровозики, славный парень со своими мечтами и надеждами, чей-то сын, а не монстр. Роберт говорит себе, что такие твари, как демоны, или такие твари, как ангелы, не могли себе не оставить запасных вариантов, путей к отступлению – слова это просто слова, но с ними ему легче.
Когда он включает телевизор, там мелькают одни и те же кадры – точно бесконечная пародия на фильмы о Годзиллах и Кинг-Конгах: твари, огромные, как дома, и военные, пытающиеся их остановить – смешные, похожие на детские игрушки, они бросаются на монстров, которые даже не замечают их, продолжая крушить электростанции, разгрызать мосты, разжевывать самолеты в аэропортах, будто знают, как нанести наибольший ущерб. Так и кончается мир – не со взрывом, а с рыком.
Где-то должны быть часы судного дня, настоящие часы судного дня, а не те, которые высчитывают вероятность ядерной войны – и, наверное, они уже показывают пятнадцать минут первого.
Дракон подходит ближе – он движется вперед со спокойной неуклонностью, как преследователь из детской страшилки или городской легенды: его путь отследить совсем несложно, но никому не удастся его остановить – ни храброму шерифу, ни ловкому вору, ни рыцарю, ни принцессе, ни крысиному королю, ни льву, чья шерсть сияет золотом, перед Драконом все равны, как перед смертью или болезнью, потому, что он и есть смерть, он и есть болезнь, настоящий Мор – не покрытый язвами человек на белом коне.
Роберт знает, из-за чего, но не знает, из чего появился дракон, не знает, есть ли у него отец или мать, могут ли они быть, и если бы кто сказал ему, что эта тварь – плоть от плоти его лучшего друга, Роберт бы засмеялся. Всей способности верить, что когда-то у него была, не хватило бы на то, чтобы принять эти слова за правду.
Дракон проходит мимо его дома, огромный, как небоскреб, покачивающийся на лапах, по которым течет в придорожную пыль темная кровь. Роберт смотрит на все часы и все книги, наполняющие его дом, смотрит на пыль в углах, разводы и рисунки на потолке – точно прощается навсегда, точно сегодня – его последний день. Он так и думает: что сегодня его последний день, и что скоро настанет последний день для всех.
Роберт выходит во двор, потому, что готов сражаться до последнего, он задирает голову, вскидывает дробовик – он стреляет дважды и Дракон останавливается, нагибает длинную шею, опускает свою огромную голову ниже. Роберт видит его пасть и глаза, сначала неясно, а, потом – вблизи, отчетливее, чем хотел бы: морда Дракона вся состоит из человеческих тел, вросших друг в друга – лица, руки и ноги, спины, ягодицы, спины неразделимо сплетенные друг с другом, подергиваются, точно в агонии. Глаза дракона, похожие на мушиные – грозди человеческих глаз, лишенных век, беззащитно открытых, гноящихся, на месте которых пробиваются новые. Когда дракон раскрывает пасть шире, обнажая острые зубы, похожие на заостренные человеческие кости, Роберту секунду кажется, что он видит на небе твари человека, распятого лицом вниз.
Дракон пригибается к земле, и Роберт стреляет в него еще раз, и еще, перезаряжая свой дробовик быстрее, чем когда-либо в своей жизни, но ничего не меняется, и он знает, что ничего не может измениться – кровоточащие раны тут же начинают затягиваться, лопнувшие глаза стекают по морде вниз, но дракон точно не чувствует боли, или теряет ее – в другой боли, той, что, должно быть, стискивает его стертые лапы, жжет обклевываемую птицами спину. Дракон стоит неподвижно несколько минут, обдавая Роберта вонью крови, гоня и разлагающейся плоти, а, потом, распрямляется и медленно уходит прочь, оставляя только запах, который развеется еще нескоро, ошметки плоти и лужицы крови. Роберт Сингер не заразится чумой, которая тянется за Драконом – он переживет конец света, не утратив память, не лишившись разума, и умрет уже позже, глубоким стариком, чьи бессвязные воспоминания породят множество новых чудовищ.

Изображение


Изображение
Я – легенда

Люди всегда придумывали себе разных чудовищ и богов, так устроены они сами и так устроен мир: все вокруг – одни сплошные зеркала, отражающие каждую мысль и каждое слово, каждую сказку, каждый роман, каждый фильм или комикс, все, что было сказано и сочинено, рано или поздно, в череде преломлений, становится частью правды – таким создал механизм миров настоящий Бог, которого никогда не видел ни один человек, ни один ангел и ни один демон, Бог, который строит свои механизмы и вечные двигатели, а потом уходит, оставляя их работать, без усталости и износа. Бог творец – не Бог-отец, и не сторож он тварям своим.
Люди придумывают легенды, но в основе у самой старой из них всех лежит правда, как лежат останки языческих алтарей в фундаментах христианских соборов. Вот эта правда, с которой все началось: давным-давно, до начала этого мира, в прежнем мире, жили два брата, любивших друг друга, как и положено братьям, смеявшихся вместе, ссорившихся и мирившихся, деливших на двоих все тайны и правды, были они сыновьями честного человека, познавшего много горя, звали их Каин и Авель, и Каин был охотником, а Авель – пастырем, по крайней мере, так они сами запомнили – потому, что Каин всегда догонял и убивал, а Авель собирал и вел за собой – и так они рассказали другим людям, поэтому это может считаться правдой. Есть и еще одна правда: вышло так, что Каин убил Авеля, зарезал его ножом, старым и острым, но дело было не в зависти или ненависти – но никто уже не помнит, что именно заставило Каина совершить это убийство.
Авель умер и попал в Ад – потом люди написали в своих книгах, что Авель попал туда, потому, что Рай был закрыт для людей, был вотчиной ангелов, но, на самом деле, это не совсем так, совсем не так: в тот момент Рая просто еще не было, за запертыми дверями таилась пустота, которую никто не заполнил еще своими верованиями и фантазиями. И, вскоре после того, как Авель умер – или, может быть, в тот самый момент, когда он умер, а, может быть, и месяцы спустя – случился конец света, и мир не умер, но изменился навсегда. Люди, поколение за поколением, забывали мир таким, каким он был, и, в конце концов, полностью забыли, остался только один человек, который помнил: Каин. Шли века, здания рассыпались в песок, почва, терпеливая, сильная, всемогущая земля, которая остается всегда, впитала все остатки старых поселений – а память Каина не обветшала ни на день, и нож, которым он убил брата, по-прежнему был острым и лежал в его кармане. Авель сменил за свою жизнь сотни или сотни сотен тел, потому, что был мертв, обратился в духа – а Каин остался таким же, каким был в день, когда все началось, уже немолодым, но еще сильным, идеальным охотником, которому подвластна любая легенда, кроме его собственной истории.
Годы шли, и люди учились жить заново, открывали забытые тайны мира – то, как горит огонь и как образуются кости в утробе беременной, люди придумывали истории, и обновленный мир, в котором было много веры и много той особой, тайной материи, превращающей веру в плоть, породил в ответ на истории новых ангелов, которые отперли врата заброшенного Рая, и поселились в нем, новых демонов, проникших в пустоту Ада, чтобы собраться вокруг Авеля, и новых химер, расплодившихся по всей земле, заселивших каждую темную щель. Люди придумали новую историю для Каина и Авеля, и те приняли правила игры.
Потом люди придумали новую историю о конце света, и записали ее в свои священные книги – их история ничем не напоминала известную только Каину и Авелю правду, но им удалось внести истину в эти слова, или, вернее, вписать ее среди чужих фантазий, нелепых и величественных. Они, ни разу не встретившись с момента смерти Авеля, вместе начали готовиться к концу света, готовить его – потому, что они должны были это сделать, потому, что истории, придуманные людьми, начали подходить к концу. Время дать жизнь новым – новым историям, новым поколениям людей, новой вере. И еще: Каин и Авель устали за те тысячи лет, что прожили с людьми и демонами, убивая, уничтожая, изобретая, наставляя и скучая друг по другу.
Поэтому Каин находит человека, которого зовут Сэмуэль Кольт, и отдает ему нож, которым убил своего брата, и, вместе с этим ножом – веру в то, что человек способен победить любое зло, чтобы Кольт создал оружие, способное уничтожит кого угодно из тех, кто верит в его силу. А Авель находит семьи, из корней которых, от крови которых поведут свой путь новые Каин и Авель. Он вкладывает в их уста и мысли имена для сыновей, а Каин помогает ангелам и людям приготовить грядущую войну – потому, что Авель никогда не смог бы приготовить все сам, в нем всегда было меньше твердости и окончательности, поэтому он снова умирает первым.
Каин чувствует его смерть, так же остро, как почувствовал бы свою собственную, но, потом, он ощущает покой, впервые за много лет. Он понимает, что его брат сделал все, что должен был, и до конца остается совсем немного. Каин возвращается к тем, кого выбрал себе в помощники, тем, чьи имена не запомнят, но и не исказят, чью историю он написал сам – и редко смотрит на то, как проводят свои последние дни новые братья: того, что он знает от рассказчика, пишущего свои пророчества, ему довольно. Он заканчивает то, что должен закончить, выводит Мать на землю и ждет появления Дракона – он думает, что его терпения хватит еще не на одну сотню лет.

Изображение


Изображение
Фуга для темной земли

Они встречаются на рассвете – Красный Дракон и Мать, она – лежащая в основе всего, изначальная, бессмертная и он – бездумный, как животное, состоящий из тлена, мужчина, вызревший быстро, как зреют плоды на деревьях, и древнейшая женщина – самая старая история из всех, старше любви и религии. Последние титаны, они бросаются друг на друга, чтобы соединиться в неистовой схватке. С земли они кажутся неуклюжими, как монстры из старомодных фильмов ужасов, с земли не видно ни того, как блестят в свете восходящего солнца волосы Матери, ни того, как дергаются тела и простые скопления мышц на морде дракона, стаи мух над которым гудят так, что оглох бы и Вельзевул.
Дракон нападает первым – встав на задние лапы, он бьет передними Мать в грудь, и та, с резким, пронзительным вскриком, ударяет его в шею, обеими руками, а Дракон пытается забодать ее, свалить, но та не поддается – она толкается ногами, как пытающаяся отбиться от разозлившейся одноклассницы школьница, бьет в ответ еще и еще сильнее, получая новые раны от когтей и острых зубов. Наконец, дракон обхватывает ее ноги своим гибким хвостом и валит на землю – Мать продолжает его ударять руками по бокам, но он не обращает внимания, задними лапами раздвигая ее ноги, чтобы нашарить вульву кончиком освободившегося хвоста, а, затем, подавшись вперед, всадить в нее свой огромный, налитый кровью член, беззащитные вздутые вены которого лопаются, когда Мать сжимается, тщетно пытаясь защититься от проникновения.
Соитие продолжается недолго, состоит всего из нескольких движений – Дракон глухо рычит, вбиваясь в Мать, и та, с короткими вскриками, ерзает по земле, всеми силами пытаясь остановить происходящее, а потом он издает протяжный, низкий вопль, и откидывается назад, изливая пахнущую гниением сперму в тело Матери. Та, бесшумно выгнувшись другой, ударяет его по голове обеими руками, вскакивает, чтобы ударить снова, и Дракон пятится к домам Корнукопии – он точно передал в акте насилия, акте совокупления, Матери всю свою мощь и всю ярость: теперь он защищается, отступает, пытается уберечься от свирепого неистовства оскверненной женщины, ногти которой снова и снова впиваются в его кровоточащую плоть, руки которой вот-вот свернут ему шею.
Чак смотрит на них в окно – сначала ему видны только мелькающие среди деревьев силуэты, потом – только тени, накрывающие ветхий дом, но ему известно каждое движение, потому, что он – пророк. Думая о бывших охотниках, сидящих сейчас этажом выше у кровати, еще утром шумно скрипевшей в такт их движениям, он отходит от окна, и именно в этот момент все истории и заканчиваются: он знает, что дальше что-то случится, примерно представляет себе это, но отчетливость видений, беспокоившая его последние месяцы, исчезла, как дым.
Чак вздыхает, думает не стоит ли надеть, в последние секунды жизни, чистую рубашку, но, так ничего и не решив, остается в старой, клетчатой, мятой, садится за печатную машинку, вспоминая, как садился за клавиатуру компьютера, просто потому, что привык к тому, чтобы рассказывать истории именно так, и не знает, что будет теперь, когда истории кончатся. Ему страшно, но он не хочет, чтобы было еще хуже или еще страшнее, он берет большой столовый нож, и втыкает его себе в шею, одним резким движением – кровь льется на машинку, на стол, на пол, но Чак умирает не от ее потери, а от боли и испуга.
И в этот же момент тяжелое тело исполина, утомленного схваткой и спариванием, слишком большое, нелепое, сочащееся кровью, изнутри и снаружи, накрывает собой дом, отброшенное, бесполезное, и стены не выдерживают его тяжести, и крыша не выдерживает, дом ломается, раздавленный Красным Драконом. Плоть из духа, прах из души, прах к праху и этим все заканчивается.
На Кубрика и Гордона, запертых в старом, хрупком доме, падают стены и гниющее мясо Дракона, давя их, как муравьев в старой сказке о дохлом медведе и муравейнике: муравьи были единственными тварями во всем лесу, которым было все равно, ест ли злой медведь маленьких зайчат, разрушает ли жилища бобров и барсуков, и, в конце концов, когда волки перегрызли медведю горло, он упал прямо на муравейник, затопив его своей кровью. Вот что вспоминает Кубрик перед смертью – истории, как и положено бывшему библиотекарю. Он умирает дольше Гордона, его тело все изломано, но душа держится в нем, минуту, другую, третью – дотянувшись пальцами до мертвого, дважды мертвого Гордона, он произносит свои последние слова, последнее, что приходит ему в голову, и это – цитата из стихотворения, которое очень нравилось жене Кейна Уилбрука:
– Так брел я в глуши до скончания дня, и Бог мой со мною. Он понял меня.
Ему душно, но он не может открыть окна, не может даже просто подняться, он пытается вспомнить хоть одну книгу, которая заканчивалась бы вот так, и ему кажется, что почти удалось, но именно в этот момент время и кончается.
Охотник встречает конец света не под крышей, а кто в поле, тот не возвращается в дом, чтобы взять оружие свое и одежды свои. Он, стоя у высокого дерева, кажется совсем маленьким и незаметным – в сравнении с ним, в сравнении с Матерью, которая поднимается с земли, перепачканная кровью, огромная, как гора, огромная, как умерший Дракон, семя и кровь которого все еще текут по ее ногам. Для порождения конца света не имеет значения время, которое проходит между совокуплением и родами: так рождались мгновенно дети Зевса, так носила в себе веками плод Ильматар. Сияние, зачатое от дракона, пробивается сквозь плоть Матери, сотканную из изначальности первичной веры – сначала оно похоже на слабый огонек светлячка, но, потом, превращается в полыхание пожара, в свет звезды, готовой взорваться, чтобы положить начало новому миру.
Матери больно, она воет так громко, что все твари, поднявшиеся из воды и земли вместе с ней, поворачивают головы в ее сторону, все, по всему миру. Анабот, Багамут, Гомори и Гамор, Вуор, Заган и все их орды смотрят на нее – потому, что они или подобные им, всякий раз становятся первыми детьми каждого мира, и они первыми уходят в небытие, когда Мать рожает конец света, новую эру, новую веру.
Она начинает царапать себя – сначала живот, потом грудь и шею, в тупом, животном исступлении, но сияние не угасает, Мать снова падает на землю, семя Дракона жжет ее изнутри, кровь Дракона жжет ее снаружи, и, от этого ощущения, ее память – обрывочная и причудливая, как у всякого древнего создания – снова становится четкой, она хочет выдохнуть: «каждый раз так, каждый раз», но боль делает ее способной лишь на крики – каждое рождение состоит из страданий, в особенности – рождение нового мира. Сияние заполняет ее всю, горячее, как огонь, горячее, как звезда, и если бы кто-то смог сейчас прикоснуться к ее коже, он обратился бы в пепел.
Память того, до кого дотянутся первые сполохи сияния, обратится в пепел, ибо собственная память – единственное, во что верит каждый человек, а за первыми сполохами придут новые – которые разлетятся по всему миру, точно северное сияние, точно эхо падения ядерной бомбы, которые сожгут людскую веру. Когда все церкви, опаленные сиянием, станут простыми грудами камней, все остановится – и твари, и люди, и конец света, больше ничего не будет, потому, что после этого ничего и не может быть. Точнее: после этого будет начало.
Все чудовища, которые жили на этой земле, и которых больше нет – которых не станет через несколько минут, и все души умерших, в Раю, в Аду, везде, где мертвый может найти себе успокоение – все они станут нефтью для машин новых творцов легенд. Охотник знает это точно, потому, что уже видел – самое начало и самый конец.
– Вот и все, – говорит он, ни к кому не обращаясь – ему и не к кому сейчас обращаться – и это действительно все. Он надвигает свою старую, потрепанную шляпу на лоб, закрывает глаза, садится на траву и ждет – сначала ему кажется, что время идет очень медленно, медленнее, чем все эти тысячи лет, но, чуть позже, долгая усталость берет свое, и он точно засыпает или превращается в камень, думая о прощении, о своем брате, которого уже точно не увидит, обо всех историях, которые заканчиваются сегодня, и о других, которые начнутся потом, думает и вспоминает, до тех пор, пока сияние новой веры, влившееся, вместе с семенем дракона, в Мать всего и вся, не прорывается наружу, чтобы сжечь Каина, который сам уже давно стал еще одной историей, просто еще одной историей, которая заканчивается вместе со всеми, сводится к одной, последней, единственной для всех точке.

Изображение

_________________
– You're telling us we're under house arrest?
– No, you're all free to leave whenever you want… but I'll shoot you in the leg.
(«Lost»)


Последний раз редактировалось Сехмет 05 дек 2011, 12:54, всего редактировалось 2 раз(а).

01 дек 2011, 00:08
Профиль
Альтернативная ветвь фандома
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 09 июл 2008, 01:52
Сообщения: 125
Откуда: Москва
Сообщение Re: "Вавилонская библиотека". Сехмет, LenaElansed
Изображение

«Он знает, что конец света уже был, и будет еще множество раз» – перефразированная цитата из романа Дэвида Зельцера «Знамение».
операторы-крючколовы – плод шизофрении Барбары О'Брайен, описанный ею в автобиографической книге «Необыкновенное путешествие в безумие и обратно: операторы и вещи».
Отфрид Пройслер – автор детских литературных произведений, в частности – повестей «Маленький водяной», «Маленькое привидение» и «Маленькая колдунья».
«Если ты что-то написал, а потом так и случилось, можно ли написать о чем-то так, чтоб оно потом исчезло?» – цитата из романа Брета Истона Эллиса «Лунный парк».
«Мы ведь назначили друг другу это свидание с первой же встречи» – цитата из пьесы Теннеси Уильямса «Трамвай "Желание"».
«Есть условия, при которых насилие необходимо и полезно, и есть условия, при которых насилие не может дать никаких результатов» – цитата из статьи Владимира Ленина «Успехи и трудности советской власти».
«Прочь, проклятое пятно» – цитата из пьесы Уильяма Шекспира «Макбет».
«Вера не есть сила жизни, но пока человек живет, он во что-нибудь да верит» – перефразированная цитата из «Исповеди» Льва Толстого. В оригинале: «Вера есть сила жизни. Если человек живёт, то он во что-нибудь да верит».
«У всего есть имя. Именно так мы и присваиваем разную дрянь – даем ей имя» – цитата из комикса «Pride of Baghdad».
«Искуси меня, Господи, и испытай меня, расплавь внутренности мои и сердце мое» – Псалом 25.
«Приходит время дать святыню псам, бросить бисер перед свиньями» – перефразированная цитата из рассказа Хорхе Луиса Борхеса «Фрагменты апокрифического Евангелия».
«И уста, данные нам для поцелуя, шепчут молитвы битым камням» – цитата из поэмы Томаса Стернза Элиота «Бесплодная земля».
«И ублажил он мертвых, которые давно умерли, более живых, которые живут доселе, а блаженнее их обоих тот, кто еще не существовал, кто не видал злых дел, которые делаются под солнцем» – перефразированная цитата из книги Екклезиаста.
«Он не хотел, чтобы люди стали сильными, он даже разобщил их, смешав языки, только потому, что боялся собственных творений. И после этого я должен его чтить?» – перефразированная цитата из романа Чака Паланика «Уцелевший».
«Да будет избавление от вожделения и похоти твердой защитой от всех врагов» – молитва святого Фомы Аквинского.
«За любовь мою они поднимают вражду на меня – а я молюсь» – Псалом 108 (в масоретской нумерации – 109)
«Возлюбленный мой принадлежит мне, а я ему», «если бы кто давал все богатство дома своего за любовь, он был бы отвергнут с презрением», «кудри его волнистые, черные как ворон», «живот его – как изваяние из слоновой кости, обложенное сапфирами», «беги, возлюбленный мой» – цитаты из Песни Песней.
«Рука моя распутывает тканные тобой завесы, и нам кровать становится распятьем. Согнись, коль больно я вхожу, дугою стань, или иной нелепой формой, чтоб девять месяцев скорее прохромать» – цитата из стихотворения Дилана Томаса «Когда бы по моей вине хоть волос…».
«Да воздаст господь идущим со мною, а на тех, кто останется, я не злоблюсь» – «Песнь о Сиде».
«Кто сам себе блаженство не сулил, к чужому счастью остается хладен» – цитата из пьесы Лопе де Вега «Собака на сене».
«Представь, что нет ни алчности, ни голода, что все люди – братья и этот мир принадлежит им всем», «представь себе, что нет Рая – это совсем не сложно, представь, что нет Ада, а над нами – только небо, одно только небо» – цитаты из песни Джона Леннона «Imagine»
«Судьба от смерти того спасает, кто сам бесстрашен» – цитата из «Беовульфа».
«Никто из вас не дочитал листа» – перефразированная цитата из «Божественной комедии» Данте Алигьери.
«Сначала они считают каждого своего противника дураком, а когда убеждаются, что это не так, они начинают сами прикидываться дурками» – цитата из книги «Моя борьба» Адольфа Гитлера.
«Думаю, после того, как мы убили Его сына, до Бога дошло, что с нами уже ничего не поделаешь, и он просто умыл руки» – несколько перефразированная цитата из романа Стивена Кинга «Темная башня: бесплодные земли».
«Все, что мы любим, все, за что мы боремся — обречено, разве это не забавно?» – несколько перефразированная цитата из комикса «The Killing Joke»
«Больше пространства, больше пространства и поскорее. Ты растешь, а оно растет даже быстрее тебя» – цитата из рассказа Говарда Филлипса Лавкрафта «Ужас Данвича»
«Вещи существуют не только сами по себе, они так же являются значением других вещей» – цитата из романа Мориса Дрюона «Дневники Зевса».
«[Слова] как иглы и как вбитые гвозди» – книга Екклезиаста.
«Славный парень, когда-то игравший в машинки и паровозики, славный парень со своими мечтами и надеждами, чей-то сын, а не монстр» – перефразированная цитата из романа Дэвида Писа «1977».
«Так и кончается мир – не со взрывом, а с рыком» – перефразированная цитата из поэмы Томаса Стренза Элиота «Бесплодная земля», в оригинале: «не со взрывом, а с всхлипом».
«Их объятия длились так долго, что любовь в них отчаялась» – Пауль Целан, «Противосвет».
«Так брел я в глуши до скончания дня, и Бог мой со мною. Он понял меня» – цитата из стихотворения Агаты Кристи «Сойди ко мне, Дженни, сойди с высоты…».
«Кто в поле, тот не возвращается в дом, чтобы взять оружие свое и одежды свои» – перефразированная цитата из Евангелия от Матфея (24: 17-18).

Изображение

_________________
– You're telling us we're under house arrest?
– No, you're all free to leave whenever you want… but I'll shoot you in the leg.
(«Lost»)


Последний раз редактировалось Сехмет 02 дек 2011, 14:13, всего редактировалось 1 раз.

01 дек 2011, 00:09
Профиль
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 29 авг 2010, 00:59
Сообщения: 46
Сообщение Re: "Вавилонская библиотека". Сехмет, LenaElansed
я понабежала сказать, что сума сойти как замечательна графика! Снова на ББ текст, уже четвёртый, который я не прочту, простите, автор, пожалуйста :shuffle:
А артер... артеру спасибо за вязь, за нити, за читаемые рисунки, я их читаю, распутываю... Некоторые иллюстрации филигранны просто. Интересно смотреть, хочется трогать, разгадывать.
LenaElansed, рисунки в такой манере задают особый тон, замечательные)


01 дек 2011, 01:17
Профиль WWW
Киськина мать
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 30 авг 2009, 03:57
Сообщения: 431
Откуда: Москва
Сообщение Re: "Вавилонская библиотека". Сехмет, LenaElansed
lismar,
спасибо большое за добрые слова о рисунках. :shy2:
Без текста Сехмет их бы не было :) Я очень рада, что смогла проиллюстрировать её :)

_________________
Человек умеет, может, знает гораздо больше, чем он думает. И думает он намного лучше, чем ему кажется.
Жить - удовольствие. И не говори, что тебя не предупреждали :)


01 дек 2011, 02:21
Профиль WWW
озабоченный читатель
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 08 мар 2010, 18:05
Сообщения: 123
Сообщение Re: "Вавилонская библиотека". Сехмет, LenaElansed
Ох, пейринг не мой, прочитать не смогу, я извиняюсь перед автором. А какую роль здесь братья играют? как закадровые персонажи? Просматривая, я вроде как заметила их пару раз).

А вот арт очень необычный, живая и тонкая графика. Рисунки конечно понятней будут если текст прочесть. Но и отдельно смотряться впечатляюще! Супер)) :heart: :cool:

_________________
Жить, как говориться, хорошо. А хорошо жить ещё лучше. (с)
Мой профиль на дайри http://www.diary.ru/member/?1581235


01 дек 2011, 02:36
Профиль WWW
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 15 ноя 2009, 19:58
Сообщения: 334
Сообщение Re: "Вавилонская библиотека". Сехмет, LenaElansed
посмотрела рисунки..шикарно..мне, кажется, он в полной мере иллюстрируют текст, но к сожалению..сам текст не уверена, что смогу оценить..ибо чую, что не мое..не арт реально здоровский))


01 дек 2011, 08:46
Профиль

Зарегистрирован: 27 янв 2010, 12:10
Сообщения: 149
Сообщение Re: "Вавилонская библиотека". Сехмет, LenaElansed
Текст, к сожалению совершенно не моё, но очень хочется сказать про арт, он не просто красивый, он завораживает. Всегда любил, когда линии перетекают из формы в форму, в эти рисунки хочется вглядываться, в них видеться история, это пулевое отверстие через стекло и диван, разбитая чашка, раскрытая книга и часовня, человек в дверях и тень...а когда я смотрел на будку у перекрёстка, я почти ощущал ветер, что гонит перекати-поле.
Ещё очень понравились ножи, да и вообще в целом работа очень сильная и стильная, уверен что под стать тексту)


01 дек 2011, 13:09
Профиль
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 05 янв 2011, 18:06
Сообщения: 135
Сообщение Re: "Вавилонская библиотека". Сехмет, LenaElansed
Сам текст, к сожалению, еще не читала, но хотелось бы выразить свое восхищение артеру! Рисунки очень необычные и какие-то волнующие. Их можно часами рассматривать не отрываясь.
LenaElansed, огромное спасибо за великолепнейший арт!!!
:hlop: :hlop: :hlop: :hlop: :hlop:


01 дек 2011, 13:19
Профиль
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 04 мар 2009, 16:09
Сообщения: 88
Сообщение Re: "Вавилонская библиотека". Сехмет, LenaElansed
За кулисами
(рецензия на фанфик Сехмет "Вавилонская библиотека")

Историю, которую проживают главные герои, показывают зрителям и читателям, мы следим за ними, переживаем, но за их спинами остаются те, с кем они встретились, возможно, лишь раз в жизни, они могли быть важны для сюжета, а могли оказаться просто случайностью. Но что же происходит с этими персонажами, когда главные герои уходят? Может быть, они живут дальше? У них была жизнь до встречи с героями, у них она, возможно, продолжится потом. Фанфик Сехмет - как раз такая "история за кадром". Дин и Сэм где-то там ездят по своим бесконечным дорогам, а тут есть пастор Джим, общающийся с духами людей, умерших в прошлом и будущем, пророк Чак, охотники - Джон Винчестер, Кубрик и Гордон, демоны и ангелы. У них свои истории, неразрывно вплетающиеся в основной сюжет сериала.
Очень верно подобрано название - "Вавилонская библиотека". Где еще можно встретить миллионы историй, как не в библиотеках? Линии главных действующих лиц фанфика - как книги на полках. Кажется, что они отдельные, не связанные друг с другом, возможно, даже написанные на разных языках, но это не так. Какая ассоциация просыпается, если произнести первое слово называния "вавилонская"? Конечно, так и хочется продолжить - "башня". По библейской легенде люди некогда говорили на одном языке, попытались построить башню, которая бы достала до небес, и за свою дерзость были наказаны - начали говорить на разных языках и не смогли продолжить строительство из-за непонимания. В фанфике можно провести аналогии с этой легендой. Действующие лица каждой из линий практически не понимают друг друга, или, вернее, сказать, не понимают, что являются участниками одной единой истории. Они не видели ее начала, не знают истоков, поэтому не могут представить, что вписаны в сюжет, ведущий к концу света.
Но в фанфике есть и другие истории - книги. Настоящие книги. Названия каждой главы - это названия литературных произведений разных эпох. То есть история, разворачивающаяся здесь, оказывается вписанной в историю литературы, и дальше - в истории, живущие внутри книг, упомянутых в названиях глав, и еще дальше - в тех, которые рождаются в сознаниях читателей. Весь текст пронизан цитатами, ты не просто читаешь его, а сразу вспоминаешь книги, откуда они взяты. Ничего не могу поделать, мой взгляд зацепился за название рассказа Стивена Кинга "Все, что ты любил когда-то, ветром унесет" - тоскливая история о коммивояжере, который собирает весьма своеобразную коллекцию надписей на стенах телефонных автоматов и туалетов. Это рассказ о пустоте и одиночестве. Герои фанфика тоже одиноки. Даже если у них, кажется, есть кто-то близкий, кому можно довериться, но это доверие обманчиво. Гордон никогда не забудет, что Кубрик пытался убить его, а тот помнит, что Гордон убил его. Кроули и Аластор, демоны, работающие на одной, казалось бы, стороне, все равно не могут до конца доверять друг другу и лишь обсуждают "начальство", ожидая, что кто-нибудь из них может предать другого - просто такова уж демоническая натура. Азазель и его игра в"любовь" с Джоном Винчестером, а на деле - одна из извращенных вариаций на тему адских пыток. Таков же О. и его стремление увидеться с братом, ради чего он устраивает конец света - новую историю, которая будет жить в веках. При чтении не могла отделаться от ощущения, что чувствую ветер - будто на пустой улице без людей.
Возможно, что ощущение одиночества, ветра и какого-то безвременья создается за счет настоящего времени, в котором написан фанфик. Глаголы настоящего времени будто переводят историю из уже случившейся в случающуюся на глазах читателя. Если же не брать время как глагольную категорию, а как одну из координат времени-пространства, то в фанфике будущее, прошлое и настоящее смешиваются. Вот пастор Джим выслушивает от Азазеля некоторые подробности грядущего конца света, но уже видит, что будет убит Мэг. Вот Джон Винчестер разговаривает с Захарией, но он никогда не узнает, что говорил с ангелом, хотя тот является ангелом уже в момент этого разговора. Аластор и Кроули критикуют начальство, и одновременно первый в будущем умирает от рук Сэма Винчестера, а второй (в местной версии конца света) становится частью Красного Дракона. Время сдвинулось, это ощущают все персонажи - они смотрят на часы, чувствуют движение часов, минут, секунд, путаются в том, сколько уже прошло времени. Интересно, что в фанфике двадцать четыре главы - будто двадцать четыре часа, за которые мир оказался уничтожен. Ну или родился новый.
Практически все герои в фанфике существуют в паре, причем один из них - принадлежит аду, другой - раю. Они - как отражения друг друга. Зеркальность имеют и сюжетные события. Аластор и Захария, Кубрик и Гордон и - изначально - Авель и Каин - их всех разделила сделка. История идет кругами, повторяется вновь и вновь, заставляя прошлое и будущее накладываться друг на друга.
Кульминация фанфика - бой, переходящий акт насилия, между Драконом и Матерью всего сущего. Она здесь - не та, которую мы видели в сериале. Здесь это действительно существо, породившее все. И опять-таки эта сцена - дуальна: Дракон - из Ада, Мать - из земли. Только в этом случае появится что-то, что может стать началом новой истории и нового мира, где роль Каина и Авеля достанется другим героям, возможно, дав шанс изначальным братьям встретиться.
Иллюстрации LenaElansed - наверное, идеальный вариант для такого фанфика. На них нет героев. Они пустынны, будто декорации, которые ждут своих актеров, или из которых актеры уже ушли. В рисунках тоже есть дуальность - только белая бумага и черные штрихи и пятна. Два цвета, два мира. Присмотритесь внимательнее - во многих иллюстрациях среди штрихов можно увидеть страницы книг. Это тоже истории - истории разбившейся чашки, бесконечной смены ножей Гордона (у каждого свое имя-история), телефонной будки, пятен крови, свернувшегося зародыша дракона. А еще рисунки пробирают своей странной, смещенной перспективой. Если это четки, то бусины на переднем плане кажутся огромными, как дома, а тянутся они далеко-далеко, до самого горизонта. Тень от человеческой фигуры в церкви настолько длинная, что кажется, словно она ползет к зрителю. Мир внутри рисунков будто сдвинулся, вторя сюжету.
Можно решить, что подход к сериалу, как к историям, творимым людьми - совсем не в духе "Сверхъестественного", но это не так. Вспомните первый сезон - эпизоды "Пугало", где яблоневые сады неуемно росли из-за веры жителей города в древнего бога, который там жил, или "Адский дом", где призрак изменялся из-за создаваемого насчет него мнения, или последующие сезоны, где появился Чак (кстати, пишущий и внутри фанфика) - это все примеры историй, которые создаются в головах людей и оживают, становятся реальностью. Фафик Сехмет - тоже одна из историй мира "Сверхъестественного". История за кулисами того, что мы видели. Так ли было? К тому ли все привело, к чему привело в сериале? А если нет, то к чему приведет? Судить не героям. Судить читателям. Только через них история оживает и становится Историей.

_________________
http://igrushka13.diary.ru/


01 дек 2011, 15:00
Профиль WWW
Киськина мать
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 30 авг 2009, 03:57
Сообщения: 431
Откуда: Москва
Сообщение Re: "Вавилонская библиотека". Сехмет, LenaElansed
Jensen2Jared, о братьях в этой истории не забываешь ни на минуту, их судьба пронизывает всё повествование, хотя их только упоминают. :)
Спасибо за похвалу рисункам, я старалась, чтобы они дополняли и раскрывали написанное :)

_ZaiKa_, спасибо за добрые слова. Я сама очень люблю истории о героях СПН, которые "рядом".

Ri., спасибо огромное за столько хороших слов. Благодаря этому тексту, мне пришлось узнать очень много интересного по самым разным темам: руны, оружие, религия, бокалы для напитков, масоны... По одним только ножам пришлось познакомиться с морем информации. И это было безумно захватывающе. А американскую телефонную будку пришлось поискать, это уже редкость :)

nat17, спасибо за добрые слова. Надеюсь, что история понравится, мне было очень интересно её прочесть.

Igrushka13, спасибо! Благодаря этой рецензии я узнала новое про этот текст. Он, как многослойный пирог, за одним пластом всегда можно найти ещё.
За слова об арте - благодарю. Мне приятно их слышать. Спасибо ещё раз.

_________________
Человек умеет, может, знает гораздо больше, чем он думает. И думает он намного лучше, чем ему кажется.
Жить - удовольствие. И не говори, что тебя не предупреждали :)


01 дек 2011, 18:30
Профиль WWW
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 19 ноя 2009, 00:18
Сообщения: 48
Сообщение Re: "Вавилонская библиотека". Сехмет, LenaElansed
Сехмет, уважаемый автор!
Это очень-очень-очень... и я наверное не смогу подобрать нужного слова.
Хотелось бы привести какую-нибудь красивую аллегорию, но на ум почему-то приходит - многослойный пирог. Надеюсь, вас не оскорбит такое сравнение. Потому что настоящее кулинарное искусство ничем не хуже любого другого. И когда повар колдует на кухне, создавая какой-то очень сложный, многослойный шедевр, он тоже становится Мастером.
Честно говоря, ваш текст привел в состояние аффекта.
У вас получилась сложная и в то же время понятная паутина жизни и вымысла. Впрочем, наша жизнь и состоит из реальности и снов о ней. Из реальности и ее отражений.
Спасибо большое.

LenaElAnSed
Лена совершенно безумный арт! :hlop: Так же как и текст. Здесь и не могло быть лучшей визуализации. Очень здорово!

Спасибо вам обеим! :heart:

_________________
В наркотиках не нуждаюсь, я и без них вижу жизнь живописной – у меня и справка есть (с)


01 дек 2011, 18:59
Профиль WWW
Киськина мать
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 30 авг 2009, 03:57
Сообщения: 431
Откуда: Москва
Сообщение Re: "Вавилонская библиотека". Сехмет, LenaElansed
Vaniya, спасибо. Этот текст много мне дал. Я рада была передать полученное через рисунки. :)

_________________
Человек умеет, может, знает гораздо больше, чем он думает. И думает он намного лучше, чем ему кажется.
Жить - удовольствие. И не говори, что тебя не предупреждали :)


01 дек 2011, 19:12
Профиль WWW
Альтернативная ветвь фандома
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 09 июл 2008, 01:52
Сообщения: 125
Откуда: Москва
Сообщение Re: "Вавилонская библиотека". Сехмет, LenaElansed
Igrushka13, я могу только повторить то, что уже сказала на дайри: спасибо большое за эти слова, очень приятно было их прочитать.

Vaniya, спасибо! Очень радостно знать, что пейринги и мои стилистические выкрутасы отпугнули не всех потенциальных читателей)

_________________
– You're telling us we're under house arrest?
– No, you're all free to leave whenever you want… but I'll shoot you in the leg.
(«Lost»)


01 дек 2011, 20:53
Профиль
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 23 май 2010, 19:38
Сообщения: 355
Сообщение Re: "Вавилонская библиотека". Сехмет, LenaElansed
Сехмет это просто потрясающе, язык не поворачивается, назвать просто фиком, я бы сказала философский трактат. Огромное спасибо, я в восторге :heart: :beg:

LenaElAnSed рисунки :inlove:

_________________
http://merzavca.diary.ru/ - дата регистрации 30.01.2009


02 дек 2011, 11:49
Профиль

Зарегистрирован: 07 апр 2011, 02:46
Сообщения: 36
Сообщение Re: "Вавилонская библиотека". Сехмет, LenaElansed
Просто нереально прекрасная сцена в аду! И Кроули и Азазель и Джон - просто вах!!!
И арт чудесный.


02 дек 2011, 12:25
Профиль
Альтернативная ветвь фандома
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 09 июл 2008, 01:52
Сообщения: 125
Откуда: Москва
Сообщение Re: "Вавилонская библиотека". Сехмет, LenaElansed
reda_79, ну это Вы преувеличиваете, насчет "философского", но спасибо на добром слове)

Tamillla, я рада, что понравилось. Адские сцены дались непросто, и приятно знать, что я не зря старалась.

_________________
– You're telling us we're under house arrest?
– No, you're all free to leave whenever you want… but I'll shoot you in the leg.
(«Lost»)


02 дек 2011, 14:34
Профиль
Киськина мать
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 30 авг 2009, 03:57
Сообщения: 431
Откуда: Москва
Сообщение Re: "Вавилонская библиотека". Сехмет, LenaElansed
reda_79, я рада, что арт понравился. Мне пришлось много узнать, чтобы проиллюстрировать эту историю :)

Tamillla, спасибо за похвалу. Мне лестно :)

_________________
Человек умеет, может, знает гораздо больше, чем он думает. И думает он намного лучше, чем ему кажется.
Жить - удовольствие. И не говори, что тебя не предупреждали :)


02 дек 2011, 14:51
Профиль WWW
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 24 ноя 2009, 14:36
Сообщения: 192
Сообщение Re: "Вавилонская библиотека". Сехмет, LenaElansed
Неудобно комментировать только одну часть общего проекта, но читать не буду, а оформление такое, что невозможно пройти мимо

LenaElAnSed, просто завораживающе. Стильно, лаконично, емко и очень, просто очень здорово
спасибо!


02 дек 2011, 16:48
Профиль WWW
Киськина мать
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 30 авг 2009, 03:57
Сообщения: 431
Откуда: Москва
Сообщение Re: "Вавилонская библиотека". Сехмет, LenaElansed
Вонг, спасибо, мне очень приятно :). У меня для работы была хороша основа - текст автора. Там есть куча отсылок к разным временам и эпохам, очень интересно было рисовать. Ещё раз, большое спасибо за высокую оценку.

_________________
Человек умеет, может, знает гораздо больше, чем он думает. И думает он намного лучше, чем ему кажется.
Жить - удовольствие. И не говори, что тебя не предупреждали :)


02 дек 2011, 23:25
Профиль WWW
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 18 май 2010, 21:18
Сообщения: 107
Сообщение Re: "Вавилонская библиотека". Сехмет, LenaElansed
Спасибо огромнейшее автору и артеру за эту историю.
Их совместная работа прекрасна.
Великолепный, необычный, потрясающий текст и нереально превосходный арт.
:heart: :heart: :heart:
Сехмет рассказала историю, которая прояснила все дыры канона - о Гордоне, Кубрике, Чаке, Матери и других.Мифологический мир фика - как пересеченная местность - поднимаешся с автором на пик горы и спускаешься в каньон.Он так детально прописан, что веришь в него безоговорочно, чувствуя его.
Персонажи - яркие, сложные, незабываемые.
Потрясные идеи фика. Основное слово о нем - потрясающий - воображение, стиль, образный язык, герои, идеи.
Сехмет - вы потрясающий автор.
LenaElAnSed - талантливейший!Это такие замечательные работы, что просто перехватывает дыхание. Разделители - ножи - :hlop: :hlop:
Охотник в церкви - пугающе ужасен и велик. Ангел на веревочке,Мать, все - все иллюстрации выше всяческих похвал - бесподобны.
Текст и арт нашли друг друга, как клинок и ножны. Текст с таким артом заиграл особенными красками, а арт без этого текста не был бы таким суперским, до дрожи. Сплав истории и иллюстраций - на высшем уровне.
Спасибо еще раз. Я вас люблю,Сехмет и LenaElAnSed! :inlove:


02 дек 2011, 23:44
Профиль
Альтернативная ветвь фандома
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 09 июл 2008, 01:52
Сообщения: 125
Откуда: Москва
Сообщение Re: "Вавилонская библиотека". Сехмет, LenaElansed
lar4370, вопросительных мест и прочих пробелов в каноне, к счастью, еще полно ;-)
я очень рада, что текст понравился, огромное спасибо на добром слове.

_________________
– You're telling us we're under house arrest?
– No, you're all free to leave whenever you want… but I'll shoot you in the leg.
(«Lost»)


03 дек 2011, 00:29
Профиль
Киськина мать
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 30 авг 2009, 03:57
Сообщения: 431
Откуда: Москва
Сообщение Re: "Вавилонская библиотека". Сехмет, LenaElansed
lar4370, спасибо, что оценили нас как команду. Мне было комфортно работать с автором, а это - очень важно :) История получилась удивительная. К тому же, я сама очень люблю читать про героев "около братьев", про тех, кто встретился им в их бесконечных поездках и охотах.
К тому же, в тексте поднимается такой культурный пласт, что было очень интересно работать на иллюстрациями к нему.

_________________
Человек умеет, может, знает гораздо больше, чем он думает. И думает он намного лучше, чем ему кажется.
Жить - удовольствие. И не говори, что тебя не предупреждали :)


03 дек 2011, 01:25
Профиль WWW

Зарегистрирован: 24 ноя 2011, 12:34
Сообщения: 12
Сообщение Re: "Вавилонская библиотека". Сехмет, LenaElansed
Текст не читала и вряд ли прочту, но не отметить работу артера считаю не справедливым, потому что рисунки заставляют остановится и вглядываться и снова вглядываться, а в некоторых я вообще потерялась, это как в космос смотреть. Спасибо за такую интересную работу.


03 дек 2011, 02:07
Профиль
Киськина мать
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 30 авг 2009, 03:57
Сообщения: 431
Откуда: Москва
Сообщение Re: "Вавилонская библиотека". Сехмет, LenaElansed
Amphiprion, спасибо. Я рада, что рисунки понравились. Они появились благодаря этому тексту, и я счастлива, что смогла его проиллюстрировать. Он вдохновил меня на большую духовную работу, которая, надеюсь, нашла отражения в арте. Спасибо большое за похвалу. :)

_________________
Человек умеет, может, знает гораздо больше, чем он думает. И думает он намного лучше, чем ему кажется.
Жить - удовольствие. И не говори, что тебя не предупреждали :)


03 дек 2011, 02:32
Профиль WWW

Зарегистрирован: 23 ноя 2011, 15:59
Сообщения: 2
Сообщение Re: "Вавилонская библиотека". Сехмет, LenaElansed
Необычный и свежий текст. Браво.
Потрясаюшие рисунки. Фееричное соединение в одной теме и рисунка и текста. Вы фантастически хорошо дополнили друг друга.


03 дек 2011, 05:55
Профиль
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 07 июн 2009, 04:01
Сообщения: 428
Сообщение Re: "Вавилонская библиотека". Сехмет, LenaElansed
Сехмет
ваш текст наверняка превосходный, пока,к сожалению, отложила прочитать после ББ, сорри, дедлайн
LenaElAnSed
ну почему вы раньше не начали участвовать в фестах и иллюстрировать! оно невероятно красивое, переплетение линий,вязь,загадка.
Автору невероятно повезло с фанартистом :flower: :flower: :flower:


03 дек 2011, 14:21
Профиль WWW
Альтернативная ветвь фандома
Аватара пользователя

Зарегистрирован: 09 июл 2008, 01:52
Сообщения: 125
Откуда: Москва
Сообщение Re: "Вавилонская библиотека". Сехмет, LenaElansed
Фернан, спасибо, очень приятно.

_________________
– You're telling us we're under house arrest?
– No, you're all free to leave whenever you want… but I'll shoot you in the leg.
(«Lost»)


03 дек 2011, 14:44
Профиль
Показать сообщения за:  Поле сортировки  
Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 47 ]  На страницу 1, 2  След.


Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 1


Вы не можете начинать темы
Вы не можете отвечать на сообщения
Вы не можете редактировать свои сообщения
Вы не можете удалять свои сообщения
Вы не можете добавлять вложения

Найти:
Перейти:  
Powered by phpBB © phpBB Group.
Designed by Vjacheslav Trushkin for Free Forums/DivisionCore.
Русская поддержка phpBB
[ Time : 0.063s | 17 Queries | GZIP : Off ]